апрельские тезисы

- Я не буду здесь больше жить, - объявила Автору его дочь под Новый год. Под христианский, 2002-ой.

- Появились основания? - попытался сгладить он наметившийся конфликт.

- Да, папа, у меня есть основания. Я не хочу больше жить в Бней Браке, в этой жуткой дыре. И, вообще, у меня свои планы на будущее. Наше совместное проживание туда не вписывается, - так, или приблизительно так, было сказано.

Вот вам, пожалуйста, не прошло и двух лет в Израиле, - у неё уже свои планы и он, со своим заслуженным эгоизмом, туда не попадает. Набор аргументов и манера исполнения сомнений по поводу принятого решения, не оставляли.

Что, правда, то, правда, Бней Брак - не Париж и даже не Тель-Авив. Бней Брак, не вдаваясь в подробности, это гораздо хуже, хотя все города здесь, фактически, через дорогу.

И всё же, всё же, он в сердцах наговорил лишнего. Потом, остыв, вспомнил, - лет сорок назад сам сорвался с родительского поводка и, как показало время, правильно сделал. Жизнь провертела его, протащила по совковым кочкам, прополоскала самиздатом мозги, схватила за шиворот загребущей рукой новых русских, вытряхнула всё нажитое и, оставив на память клочки достоинства, выбросила на песок Средиземноморья. Подсунула анкетку, - заполните подробно и, сколько можете, художественно. ( Read more... )

Первый раз они даже не познакомились. Не успели.
Вошли, закрылись, отдышались, переждали вой сирены, на потолке ища защиту. Погромыхало вдалеке, ничего не случилось, потолок устоял. Вышли под солнце, прищурились, пустое небо оглядывая.

- Доигрались, - выдохнул толстый с одышкой.

- Дождались, - утирался платком лысый.

- Сколько ещё бегать, прятаться с моими габаритами?

- Это ненадолго, - успокоил Лившиц, - наши им покажут.

- Может и покажут, - поддержал толстый, - может, дадут, если наш американский дядюшка руки не свяжет.

- Поживём, увидим, - решил лысый, - Разговаривают грозно, только Бог знает, что там у них в головах.

- Не важно, что там в головах, - усилил Лившиц, - теперь получат, не отвертятся!
C тем и расстались. С надеждой.

Минут через сорок впопыхах сбежались. "Хизбалла" не унималась, сволочь. Но работала с недолётом, где-то по берегу и как-то невнятно. ( Read more... )

С раннего детства я считался недоноском, шалуном и шкодой.
Так, по крайней мере, утверждали соседи, врачи и близкие родственники.
Про "недоноска", как позже выяснилось, соседи нагло врали, - я увидел свет Божий с недельным опозданием. Большой вес на выходе мало кому доставил удовольствие, кроме сумасшедшего от счастья папы."Четыре двести, - писал он восторженные записки несчастной роженице, - это залог будущего здоровья нашего сынули..."
Представляю реакцию мамы, - Попробовал бы сам, а я бы тебе передачки фруктовые с записочками наивными посылала и выставляла в окно это орущее свидетельство любви и надежды на продолжениe рода.
Папа радовался недолго. Молодое пролетарское государство, в лице капитана ГПУ Пустовойтенко, обнаружило сомнительные корни предков и, присовокупив ненадёжную национальность, отправило его строить социализм там, где Макар телят не пас. ( Read more... )

Вы чувствуете приближение? Я чувствую. Вот оно...
Сейчас распахнётся дверь. Или окно... Ворвётся свежий ветер, подхватит, распарусит поникшую ткань души.
Усталые руки нальются крылатой силой, подхватят, вознесут меня. Не ждите, я уже оторвался от будней, воспарил над повседневностью, ощутил невесомость, готов к полёту вместе с ней... Не персонально, - но, естественно, с молодой, тонкой, белокурой, голубоглазой, в чём-нибудь лёгком, воздушном, прозрачном, прикрывающем далеко не всё. И вот мы...
Стоп, стоп, не спешить с белокурыми. Зачем тебе в баню со своей водой? Там этого добра, как песка чёрного... Там, это конкретно где и с кем? В Белокурихе с женой по поводу её нервов и твоей алкоголической печени? Или в деревне Козлы с тайной любовью... к самогону?
Начнём сначала.
Вы чувствуете их приближение? Уже почувствовали...
Они приближаются к вам в местах массовых посещений неожиданно и эффективно. Выскакивают как чёрт из табакерки. Берут в клещи, - не вырваться. Молодые, энергичные, - их пол не важен, - от перевозбуждения он средний. В глазах у них голодный блеск, в руках - мелкая дрожь нетерпения и раскрытые фирменные папки.
- Ду ю спик инглиш? - набрасываются они двойной тягой. ( Read more... )

Вечером пришла тёКла, села на венский стул посреди столовой, сняла шляпу с вуалью и сказала мужским басом, - Завтра в клубе Дзержинского дают Ростроповича. Нам необходимо быть. Толик, ты слышал Ростроповича?
- Это не важно, - предупредила мама, - я в избирательной комиссии, до семи.
- Анечка, - возмутилась тёКла, - о чём вы говорите?! У вас сын, можно сказать, заканчивает музыкальную школу. О чём вы говорите?!
- Я, Клава, в избирательной комиссии, до семи. Когда начало?
- В шесть тридцать, но...
- Никаких "но". Скоро выборы, - решила мама металлическим голосом.
- Не говорите мне про эти выборы. У вас сын. Надо чем-то жертвовать.
- Клава, вы живёте в каком-то ином мире. Меня коллектив выдвинул. Это почётная обязанность. Понимаете? Нет, вы не понимаете.
- Вы наивно думаете, Анечка, что без вас там никого не выберут.
- Ну, знаете, Клава, - в свою очередь возмутилась мама...
- Хорошо бы меня спросить, - подумал я и сказал, - ма, я не хочу на Ростроповича. Он же не скрипач. А летом обещали Когана. ( Read more... )

"...он понял, пора остановиться". Я тоже прозрел, - конец повести близок.
Вот тут и завершить бы. Исполнить финал легко, воздушно, пианиссимо. Преподнести напоследок что-нибудь мягкое, лирическое, пасторальное, вышитое на шёлке гладью, обёрнутое приглушённым светом и памперсами. Пейзаж отобразить под тёплой луной, повторяющейся в необъяснимых изгибах слабой равнинной речки. Или провести за руку туда, к истоку, где что-то журчит, летает, неслышно опадает, слабо мерцает, тает, тает, тает... Укачать, убаюкать, навеять тонкий сон. Сказать: "Простите и прощайте, переверните страницу и забудьте". Устать, упасть в траву, закрыть глаза, уснуть и увидеть себя, одиноко бредущего в тёплых песках Иудейской пустыни в поисках Бога. Чтобы отыскать и поведать ему на выдохе, - Тебя нет, Бог. Есть Я...
Или отбросить всё, забыть, рассмеяться, разбежаться, рвануться к прибою, поплыть, нырнуть и утонуть в Средиземном море. Или отправить всё к чертям, и - в Париж. В Париж, на террасы Вилла Сера, в солнечную весну 38-го, под бушующую сирень, в тени которой так свободно плелось: "Ночное иерусалимское небо, истекающее жирными звёздами, в обнимку с влажной, серебристой землёй, отдающей сладострастный холод уличной проститутки". Изобразить в таком духе, чтобы ржавым набатом натянутых метафор вернуть к жизни отягощенного с вечера маэстро Генри Миллера. ( Read more... )

Война шла странная. Громкая, но не страшная, телевизионная.
Он не бегал от воя сирен, не семенил в убежища, не прятался в подъездах, где бы они его ни накрывали. Накрывали чаще дома, потому что город вымер, лавки закрылись, а холодильник нагружался раз в неделю результатом неторопливого визита на шук. Главное в этой странной войне занимать руки и отвлекать мысли, решил он. Копаться в архивах, например, в назревавших когда-то сюжетах или незавершённых текстах.
- Если Насралла не прихлопнет, - выдвинул условие. Прочитал.
- Боже, - поразился, - и вот это написано всего три года назад?
Рука инстинктивно сработала, - «правка», «выделить всё» и зависла над приговором «удалить». Удалить, конечно же, удалить!
Но окончательно не решилась. Хвастливый опус улетел в «корзину» до лучших времён.
- До лучших времён? До каких? О чём ты? - Автор развернулся в кресле,проехал сонным взором по интерьеру. Ничего нового не обнаружил, - голые блёклые стены, забуревшая мебель ушедшего поколения, брошенная прежними жильцами; компьютер - будка цепного пса памяти; трисы – жабры тяжкого дыхания; не остывающий каменный пол. Склеп, потный склеп... Лучшие времена остались позади, в прохладном домике на Кармеле с диким леском вокруг.
А ныне, - пустынная, разогнанная войной Масада, жилище - склеп, жара, сирена… Как нарочно, - вот она сирена, тоску раскручивает…
- У-у-у-у-ой-ой-ой… У-у-у-у-ой-ой-ой… - да не пугай, не страшно, уже не страшно, - решил для себя, что при любом исходе, 65 лет за спиной и этого, для отчёта перед неминуемым, вполне достаточно.
Не стоит планировать на одинокую старость, не надо бегать и кланяться проклятому Насралле. Уже привык и никуда не двинусь, хотя, убежище в подземке «Кармелит», буквально, через дорогу. Но, извините, в домашних мятых шортах, в дырявых шлёпанцах, с подвисшим брюхом под застиранной футболкой… Не солидно, - возраст не тот.
И потом… там могут быть девушки, - девушки Автора ещё волнуют.
В смысле, смущают. ( Read more... )

Просыпаюсь в ночь на 20 июня. Хамсин над Хайфой.
Жара, духота, - не продохнуть. Правый бок плавится. От того и просыпаюсь. Колченогий вентилятор шепелявит, раздувает щёки, но обслуживает только себя. Ну, и кто там, справа? А кто ещё, конечно, Рыжая.

- Здрасте вам, Рыжая! Что нового? Чем порадуешь?
- Пойдём, покажу, - в полутьме глаза раскосые зазывно светятся. Направляется на балкон. Включаю переноску, тащусь вслед.
- Поздравь, благодетель, - Рыжая вальяжно присаживается у коробки из-под телевизора. А там!
- Ну, ты даёшь, мамаша! – там пять червячков слепошарых, рыжим пушком припорошённых. Писк голодный на всю Масаду. - И куда мы этот пионерский отряд денем? Они же весь семейный бюджет прожрут.
- Подумаешь, проблемы! – бокастая героиня – мать располагается в гнезде, заботливо пристраивает каждого к молочку, - да таких красавцев и красоток свет не видывал! Расхватают в очередь. Погляди на Шурку, - каков!
Шурка, поскрёбыш от первого помёта, и впрямь красавец писаный. Длинноногий, поджарый, чистоплотный, весёлый. Янтарные глаза, белая грудь, огненно-рыжая спина, коричневые тайные масонские знаки вдоль холки и на боках, аккуратные перевязочки на хвосте. А ласковый! Присесть не успеешь, уже на коленях и песни поёт, - Эх, хорошо в стране еврейской жить. Эх, хорошо коту любимым быть… Я – за комп, он - тут же, на монитор, да ещё по «клаве» пробежится, свой след в бессмертных произведениях оставить норовит. За то и оставлен, соседским уговорам вопреки. Не отдал, как ни просили.

А ведь, чего проще, - нагнись, подбери бездомного, накорми, дай приют, - и такой лаской, таким теплом тебе ответ прибудет. Только человеки неблагодарностью чёрной отплатить могут. Эти – никогда!
Хлопотно? Конечно, хлопотно. Но прижмётся к тебе этот комочек божьей твари, свернётся калачиком под твоей рукой, заурчит медовыми песнями, - устаканятся, враз, проблемы бюджетные, отлетят разборки семейные, успокоятся нервы политические. И забудешь ты президентов-насильников, премьеров-воришек, министров-полудурков. Сидишь себе и наглаживаешь.

Звоните, ребята - девчата, отцы - матери, дедушки - бабушки, интересуйтесь, спрашивайте, записывайтесь. И, да прибудет через месяц в вашем доме веселье, мир и согласие. И, да составим мы с вами союз добрых сердец. Союз Рыжих.

P.S. тел. 054-5561055 Анатолий, 054-7929558 Евгения

Сидели как люди. Пятница - как водится. А уж спрыснуть халтурёнку мелкую - святое дело, ребята. Притом, не где-нибудь под забором с пьянью - рванью всякой или в ташниловке "Берёзка", тухлой рыбой воняющей, локтями по жирному мрамору ёрзая, а в мастерской родной, за рабочим своим столом, среди художественной своей продукции и братьев по труду и классу.
Класс, правда, средний - не рабочий, не элита - зато компания привычная, - Лука, Лисицын, Колян, ну и я, будем знакомы - Веня. Не сказать, чтоб друзья закадычные или там до гроба, или куда, - это нет, у каждого свой манер, гонор и подход к действительности. Но взгляд на протекающую мимо жизнь, процессы внутри семей и снаружи - близкие, особенно после третей. Третья, я так запомнил в ходе праздников, особенно сближает, доводя точки зрения до точек соприкосновения.
Спасибо, опять же, любезной маме-Наде, нормировщице нашей и председателю цехкома производственного комбината Худфонда. Это по старому, нормировщица, а нынче - старший экономист группы искусства, на поточный цикл поставленного. Очень, знаете ли, душевная женщина в смысле финансовых взаимоотношений и чисто человеческих из расчёта пятьдесят на пятьдесят. Это ж с её лёгкой подачи и в обход, понятно, договора, - эстетического улучшения жизни крупных железнодорожных тузов мы тут приватно заседали и обсуждали быт и нравы под "Андроповку", хлеб-пердун, колбаску соевую, лучок зелёный и шматок сальца вприглядку. Под две "Андроповки", сколько помню. ( Read more... )

Вот и пришёл я в "Живой Журнал". Вообще-то я человек самодостаточный и не тусовочный. Но вот уговорили и сказали: "Вот тебе логин и паспорт. Пиши, выстраивай буковки, дави лист, пользуйся возможностями умного и доброго сайта для человеческого общения. Отдавай людям наработанные строчки - пусть порадуются им и насладятся мотовиловским словом..."

А начну я рассказом о Дульсинее. Нет, это была не просто кошка, а больше.
И когда она ушла и не пробилась домой, было тяжко. Душа и сейчас не хочет смириться с её потерей...

ДУЛЬСИНЕЯ.

Вы бы видели, как она вошла! Степенный шаг, прямая спина... - напрашивалось сравнение, - ...прямая спина английской королевы.

Ну, это перебор, пожалуй. Степенный, но лёгкий шаг, изящный изгиб спины принцессы Дианы, - так ближе к истине.
- Проходите, принцесса, осваивайтесь, - решил подыграть я. Хоть бы ухом повела. Огляделась с порога, повела носом, принюхалась, - что значит порода! - и начала с ванны.

- Солнечный бойлер, - потащился я вслед, предъявляя достоинства и прикрывая недостатки, - душ с переключателем напора, шампуни на выбор. Туалет отдельно.
- Ну, ты наглец! Ты мне ещё помойку покажи, куда пищевые отходы выбрасывать, - прочитал в её снисходительно - брезгливом взгляде.

- Извините, девушка, - я попытался обратить всё в шутку, - но с гигиеной следует определиться с порога. Антисанитарии не допущу. ( Read more... )