urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40 Анатолий Мотовилов (Мотя Гирш) Анатолий Мотовилов (Мотя Гирш) 2008-04-16T03:00:22Z urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:2932 2008-04-16T02:31:30Z 2008-04-16T03:00:22Z <i>апрельские тезисы</i> <br /><br />- Я не буду здесь больше жить, - объявила Автору его дочь под Новый год. Под христианский, 2002-ой.<br /><br />- Появились основания? - попытался сгладить он наметившийся конфликт. <br /><br />- Да, папа, у меня есть основания. Я не хочу больше жить в Бней Браке, в этой жуткой дыре. И, вообще, у меня свои планы на будущее. Наше совместное проживание туда не вписывается, - так, или приблизительно так, было сказано. <br /><br /> Вот вам, пожалуйста, не прошло и двух лет в Израиле, - у неё уже свои планы и он, со своим заслуженным эгоизмом, туда не попадает. Набор аргументов и манера исполнения сомнений по поводу принятого решения, не оставляли. <br /><br /> Что, правда, то, правда, Бней Брак - не Париж и даже не Тель-Авив. Бней Брак, не вдаваясь в подробности, это гораздо хуже, хотя все города здесь, фактически, через дорогу. <br /><br /> И всё же, всё же, он в сердцах наговорил лишнего. Потом, остыв, вспомнил, - лет сорок назад сам сорвался с родительского поводка и, как показало время, правильно сделал. Жизнь провертела его, протащила по совковым кочкам, прополоскала самиздатом мозги, схватила за шиворот загребущей рукой новых русских, вытряхнула всё нажитое и, оставив на память клочки достоинства, выбросила на песок Средиземноморья. Подсунула анкетку, - заполните подробно и, сколько можете, художественно. <a name="cutid1"></a><br /><br /> Что ж, - решил Автор, - как можется, заполняю, точнее, сама заполняется. А художественное, слава Б-гу, оценивать не мне. <br /><br /> Ладно, пилюлю проглотил, что дальше с моим пособием по старости и социальной помощью на съём квартиры? Куда деваться с этим лёгким, в денежном выражении, набором? <br /><br /> По добытому, с порченой кровью, опыту зная, что почти все изумляющие предложения русскоязычной рекламы, - ложь, свистёжь и провокация, - он поступает просто. Разворачивает мелкомасштабную карту Израиля и тычет, вслепую, пальцем, стараясь не попасть в Палестинскую автономию. И, вот она, - Хайфа. Значит, судьба, - едем в Хайфу! <br /><br /> С раненького пасмурного утра он успевает на отходящий из Таханы Тель-Авива полупустой холодный «Эгед». Автобус трогается, мягко лавирует, выбираясь из транспортной суеты просыпающегося города, и мчит основным шоссе на север. <br /><br /> Автор укладывает голову вдоль Средиземного моря, быстро укачивается плавным бегом автобуса и убегающими вдаль, искристыми бурунами зимнего прибоя. Ему ещё не долго и не громко поиграли на скрипочке, показали короткий сибирский, заснеженный сон, и он уже просыпается на Тахане Мерказит в Хайфе. <br /><br /> Выходит под пробившееся сквозь небесную толчею солнце и обалдевает. Рыжий - конопатый город валится на него со всех прибрежных скал, презирая каноны здравого смысла, припадки искажённого воображения и точные расчёты сейсмологии. А по самому верху ещё грива сосновая, и в той гриве - рваньё то ли туманов, то ли облаков? Вот они, - над забытым Тихим океаном детство, отрочество и юность, пролетевшие и вернувшиеся. Вот оно, солёное море детства, у ног твоих. <br /><br /> Итак, место выбрано и не важно, что там внутри. Важно, что он уже здесь. Тогда почему с оркестром не встречают? Где она, делегация мэрии с коленопреклонёнными и ключами от города? <br /><br />- Девушка, - он же видит, что русскоязычная, - подскажите, где ближайшее квартирное бюро, решил у вас навеки поселиться. <br /><br /> От обращения «девушка» продавщица сувениров зарделась, но классику, явно, не читала. Всё принимает за чистую монету - В квартирном бюро вас обчистят, как липку. Погуляйте полчасика, осмотритесь, я позвоню куда надо. <br /><br /> Это он так думает, что впечатление произвёл неизгладимое, а у неё соображения правильные, - лох подвалил. Вот она и заботится, чтоб с крючка не сорвался, свою часть прибыли намерилась урвать, - Вам позвонят на мобильник, дайте мне ваш номер. Он написал и пошёл в глубину города, собирая первые впечатления. <br /><br /> Что ж, вот они, первые. Не взлохмаченный субтильными небоскрёбами Тель-Авивский хаос, - простая логика, самим временем исполненная. Полоса прибрежная - живая история, её архитектура, её быт, её кладбища и камни. И лица оттуда. Выше развитие - сложное, неоднозначное, разноязыкое. Но уже печатает шаг современность, - рациональность, точный расчёт, функциональность, взрыв фантазии. Наконец, - вот он, наверху, - доминанта и символ города, - белокаменный Бахай, - храм, в садовой роскоши утопающий. Всё на местах своих, сплетено накрепко ковром вечнозелёным и перевязано лестницами. <br /><br /> Ступеньки, ступеньки, - миллионы витых каменных ступенек, замысловатыми строчками протачавших хайфские кручи. А на самой верхотуре завершающим восклицательным знаком, - что это? Университет? Он самый, - привет, наука! <br /><br /> Решено - здесь обоснуюсь! <br /><br /> Вот и звонок обещанный. Крепкий мужской голос, в конце мысли немного слова протягивающий, но не акцент. Маклер, надо думать. <br /><br />- Есть, - говорит, - то, что вы ищите. Едем смотреть? <br /><br />- Почему нет? Едем, - интересно, откуда ему знать, что ищется? <br /><br /> Назначает время, место, через десять минут подъезжает, выходит. Мужик худой, приземистый, но основательный, цепкий, - рука в пожатии плотная, мощная. Сутул, лысоват с проседью на затылке. Глаза с прищуром, шнобель литой, могучий, - как говорится, ...всё к носу прикидывает. <br /><br /> Навскидку, - лет пятьдесят, или чуть старше. <br /><br /> Куртёжка кожаная, пулями времени пробитая, тяжёлая связка ключей на поясе, сигарета из угла в угол рта перекатывается. Маклёров Автор повидал, - этот не суетлив, в отличие. Даже медлителен, но своего не упустит, хватка железная. <br /><br />- Марк, - коротко представляется, - квартиру смотреть едем? <br /><br />- Едем, - окончательно решается Автор, - отступать некуда. <br /><br /> Уселись в грязного цвета «Субару». Рваные бока серебрянкой закрашены, в салоне помойка и чернявый круглопузый, круглолицый мужичёк. Очень вежливый, - Батиш, - улыбкой обогрел, и засыпал неразборчивым ивритом. Ясно, марокканец <br /><br /> Загрузились и рванули в гору крутыми подъёмами, витыми серпантинами, переездами, перекатами к облакам близким, на ветру болтающимся. К синеве и буйной зелени, к чистым краскам весны подступающей. <br /><br />- Один будешь жить или как? - интересуется Марк. <br /><br />- Или как, - в тон ему сообщает Автор, - для кота места хватит? <br /><br />- Для кота хватит, - не принимает маклер шутки, - и для собаки. <br /><br />Чуть позже выясняется, почему. Впрочем, это лучше доверить запискам, по горячим следам набросанным. Вот они: <br /><br /><i>«Скоро апрель, но на Кармеле - дожди, дожди, дожди... <br /><br />Безнадёга природы в слове этом - дожди. До-жди, по-до-жди... Кого в такие года ждать и для чего? <br /><br />Мой переезд сюда, в лесистую хайфскую верхоруру, - последний, видимо, на отведённый мне срок. Если, не дай Бог, не подстережёт какой-нибудь хоспис. А до социального жилья уже не дотянуть, - поздновато хватился. Впрочем, стоит ли забегать? Жизнь - штука непредсказуемая. <br /><br />Шестьдесят два на пороге, я ещё плохо ощущаю свой возраст, не углубился, не притёрся к датам, не осознал их смысла. Сны мои энергичны, пока разнообразны и сексуально оправданны. Болезни (тьфу-тьфу-тьфу) мелки, а главное, не дороги. Мысли мятежны и блистательно богохульны. <br /><br />Да, но это сны, мысли, болезни...Не тот набор тем. Совсем не тот, к сожалению... <br /><br />Свободный вольный бег без удил, шпор и шор, с буйным ветром в густой тёмной гриве, с пеной страстей и потом желаний на мускулистом крупе - позади. Отсвистел в ушах последний накат на финиш, растворились в памяти восторг побед, боль потерь и отчаяние поражений. Всё реже копытами по кругу, померкли небеса, гаснут фонари и разбредается восхищённая публика. <br /><br />Отскакал своё старый конь. Теперь - в стойло. <br /><br />И вот оно, стойло, крохотный домишко, зажатый полнотелыми бетонными, без архитектурных изысков, кубами и диким леском, густо заваленным отбросами российско-еврейской небрежной жизнедеятельности. Зато, какая музыка в адресе: ave Moria 40! <br /><br />В домишке том, на пятнадцати косых квадратных метрах два теснёхоньких, как в подлодке, отделения. В первом - прихожая и гардероб, кухня и столовая, одёжный шкаф и творческая маcтерская. Во втором: альков, гостиная, телемузыкальная студия, душ и туалет. <br /><br />Всё есть, ничего не упущено. Даже лестничная площадка перед входом, - аккуратно уложенные на отмостку шесть с половиной керамических плит. Нет, правда, самой лестницы и наличников на входной двери, и мартовские мокрые ветра гоняют по всей «шикарной» моей квартире грязные, прошлых лет, листья. <br /><br />И муравьям свобода передвижения, и зимним мягким бабочкам, и комарам гигантских размеров, и ящерка розовая поселилась, неожиданным появлением пугает. Говорят - к удаче. Удача не помешала бы. Однако, впереди лето, - пауки, змеи, скорпионы. И шакалами пугают. Весёлое грядёт лето. <br /><br />Вода из стены уже не сочится, - обрушив мокрую штукатурку, протечку трубы нашёл, забил, устранил, - ура! - самоуважения полные штаны! Плесень на перегородках сушу рефлектором, - пар, конденсат, баня. Краны капают на нервы, дверь в туалет разбухла и завалилась. Ржавый бойлер времён шестидневной войны, всего литра на три, - успеваешь только намылиться, - и пробирает от холода. <br /><br />Зато подключён телефон, в порядке компьютер, и под задницей вращающееся кресло. Сижу, стучу по «клаве», строю планы. <br /><br />Рыжему - благодать! Денёк огляделся, обнюхал углы, правое плечо вперёд, и ринулся гонять местную кошачью бомжатину, выцарапывая своё место в стае. Две недели - визг, вой, рёв истошный, клубком бои, клоками шерсть! <br /><br />«Их много, я один, но за спиной дом и хозяин!» Нос - болячка, уши - в клочья, глаз полузакрыт (Моше Даян, блин!), но ни шагу назад, стоять насмерть! И на спине главаря местного, как на белом коне, - победный круг (я и говорю, - Кутузов!). <br /><br />Город - в разграб, все окрестности, подворотни, кормушки, крыши - наши, и все девки - наши! Выходи, стройся! Я сейчас шлёпаю в бессонном бреду по клавишам, а он спит, герой под бурею ревущей, после жаркой схватки, нажравшись курицей с хозяйского стола и молочком упившись. И спит, зверюга, на подушке, не вымыв лапы и не подстелив свою «простыню». <br /><br />Слева за стеной - еле слышная возня и невнятное бормотание, - вторая половина домика - миспара (парикмахерская). <br /><br />Её владелец - старый согбенный мадьяр Вольдемар, свидетель, должно быть, первой мировой. Худые, неверные ноги, длинные вислые руки, рыхлое, качающееся от слабого ветра тело, седая косматая шевелюра над тусклыми бесцветными глазами. Что-то с позвоночником, смотрит в пол или снизу боком. Речь его медлительна и невнятна, хотя мне, с моим ивритом, что там понять. Но основное выяснили: он - сапар, я - цаяр. Банк, почта, телефон, мазган, инсталлятор, война, интифада, террор. Чего ещё для сиюминутного общения? С ним, глядишь, потихоньку иврит и освою... В легко доступных пределах. <br /><br />Стрижёт он только глубоких старушек, белых бабушек из садов райских. Извините, пардон, не стрижёт, не причёски возводит, - красоту творит. Вы бы видели, как оживают эти руки над иссохшими головками - одуванчиками! Как изящно отошёл мизинец, танцует безымянный и собраны в кольцо большой и указательный, как укладываются волосок к волоску каждый локон, и воздаётся каждой пряди серебристых редких пёрышек. <br /><br />И вот этот заключительный, дирижёрски завершающий, закругляющий жест, венец творения! И накидку лёгким взмахом иллюзиониста - долой! И зеркало сбоку, сзади, сверху - любуйтесь! Ясны глаза, и свет в них былого, и осторожно под локоток, и прощальный поклон, и речь, и манеры... Париж! <br /><br />В крайнем случае, - Будапешт. <br /><br />Но божьи одуванчики не часты, истаивает их время. Посидит Вольдемар у окна, - кофе, газета, пара фраз мне, безмозглому соседу, - задаст корм стае кошачьей, где Рыжий уже первым номером, и поплёлся восвояси, болтая руками - плетьми. <br /><br />- Шалом, литраот... <br /><br />Вот ведь вывела человека жизнь - нужен будет до последних дней своих. Мне бы так. Всем бы так. Ан, у всех не получается. <br /><br />Ладно, дальше-то что? Чем существовать, чем заполнить бесконечно длинные, в одиночестве, дни заката? <br /><br />Очистить, проредить, омыть, возделать запущенный сад? <br /><br />Придать ему форму, обернуть прозрачным цветом, наполнить негромким неторопливым блюзом и ароматом кофе? Вернуться дрожащими руками к живописи? Вон, мольберт в углу живым укором, и холсты, картон, и краски под кроватью. Или сдаться обстоятельствам, найти обезличивающий черный, уборочный заработок? Мыть подъезды на пиво и бисли? <br /><br />Или стойко, тупо, с утра до ночи, и ночью - эти буковки одна к одной, эти немые предлоги, ни с чем не соединяющие союзы, пустые, кичливые междометия, торчащие из глаз и ушей местоимения, блеющие наречия. Эти слова друг с другом не смыкающиеся, предложения омертвелые и знаки препинания, ничего не выражающие. Это стоячее время действия, - тягостно плетущееся настоящее, безвозвратно канувшее прошлое, несостоявшееся будущее. Эта боль и мука! Это? <br /><br />Пожалуй. И сад, само собой. <br /><br />Жить, творить, перепахивать здесь, на Кармеле - вот в чём цель, которая ясна, вот задача, которая определена. За работу, товарищи! <br /><br />(Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают). <br /><br />Буду жить здесь! Потому что я родился и вырос на такой же, только дальневосточной верхотуре, - на верхотуре жить буду. С неё и уйду. <br /><br />Парить с высоты, - вот желание, и ещё, тонко подмеченное Мишей Жванецким, - ПЛЮНУТЬ ВНИЗ!» </i><br /><br />Всё, что выше, вся эта дешёвая патетика, давно в прошлом. Семь лет прошло, как один день. <br />Автор перечитывает наново эти убогие откровения престарелого графомана, извлечённые из глубин жёсткого диска, и невольная улыбка посещает его. Улыбка скорби по утерянному разуму, или простому житейскому расчёту. <br /><br /><i>«Позвонила Анна. Вечно не вовремя. <br /><br />- Папа, привет. <br /><br />- Ну, привет... <br /><br />- Ты что, спишь? <br /><br />- Почему? - хотя, действительно, спал. <br /><br />- Или опять твоё пиво? <br /><br />- На что? - хотя, как раз, вчера было на что. И было пиво. Это сегодня не на что. <br /><br />Автоматическое враньё. Не отпускает ощущение сброшенной ответственности. Никак не отпускает. <br /><br />- А в чём дело? Чем обязан такой заботой? <br /><br />- Сегодня Песах, не забыл? Хаг самэах! <br /><br />- Не забыл, - забыл, конечно. А кто напомнит? И календаря не держу, - летят мои денёчки мимо, посвистывают, отматывает счётчик путь к пределу, - Хаг самэах. Ты одна? <br /><br />- Одна. <br /><br />Вот в чём дело. Дружок, судя по всему, временный, на праздники к родителям подался, а её - побоку. Есть такая манера с гоями. <br /><br />- Не грусти. Я тебя люблю. <br /><br />- Я тоже тебя люблю, папа. Пока. Бай. <br /><br />- Бай, - вот уже и «бай». <br /><br />Упал в подушку, изучил рисунок плесени и разводов на влажной от дождей стене, нафантазировал сюжеты от Босха. Поймал себя на дебильной улыбке, подскочил. Ого! Уже час дня! Рыжий потянулся, подал голос, спрыгнул с кровати, сел к кормушке, заорал. Привёл день в обычный оборот. Нормальный ход после ночного загула у компа с «Туборгом» под унылую мелодию запоздалой весны. <br /><br />Апрель, а на Кармеле вой ветров, нудные дожди и слякоть. <br /><br />Хлюпающий, ржавый пейзаж. Слёзы иудейских пророков. Где-то там, наверху, прорвало и течёт. Осевшие на ночь облака, утром вздуваются под ногами, цепляясь за скалы, выползают наверх, взвиваются над непросохшим лесом и, погрохотав, обрушивают новые потоки. Редкое солнце до убежища моего пробивается с трудом, ненадолго, путаясь и застревая в густом, вечнозелёном беспорядке. <br /><br />Рыжий недоволен. Возвращается с прогулок и разборок мокрый, грязный, мрачный. Закусит, - под рефлектор, обсохнет, и ко мне, на колени. Крутит башкой вслед за курсором, тексты вычитывает. А я ему помогаю, путаясь в минувшем». </i><br /><br />Вот так же, в апреле... <br /><br />Год Автор уже не помнит. Давно это было, при махровом строе. Впрочем, все они махровы, если оглянуться назад и трезво оценить, по какую сторону баррикад ты находился. Дело не в этом. <br /><br />Автор переживал короткий промежуток жизни, когда очередной жестокий роман нанёс ему, казалось, незарастающие раны, и он зализывал их в лёгких увлечениях во время путешествий. <br /><br />Да, в том апреле, это была холодная, набрякшая от бесконечных дождей, Москва и суетливая беготня-толкотня в ней по богемным тусовкам, напоминающая, по трезвой оценке, бурные потоки из лужи в лужу. Когда же надоели эти оголтелые сборища черни и истончился кошелёк, выяснилось, на одно похмельное утро, что в билете назад указано завтрашнее число. А заодно, со стыдом вспомнилось, что не исполнена просьба (теперь он не помнит, чья, именно) передать небольшую посылочку бывшей подруге. И адреса сейчас не помнит, - гостиница «Украина» из окна видна была. Помнит, что искал долго и с больной головой, естественно. <br /><br />- Здравствуй, - без удивления и без робости встретила его серая мышка с огромными горячими глазами, - проходи. Плащ, - сюда, разувайся, вот тебе тапки. Проходи, грейся. <br /><br />Ни имени, ни намёка на смущение, - как будто так, каждый день. <br /><br />- Ты меня забыл, - утвердительно спросила хозяйка скромной, но аккуратной квартирки, - я Лена Пушкина, в картинной галерее работала. Вспомнил? Каталог твоих картин кто составлял? Ну? <br /><br />- А, да-да, - он с трудом выцарапывал из памяти ту подпольную выставку своей бездарщины и тщательную, до скрупулёзности, девицу, - да-да, Леночка, помню... - ни черта он не помнил из тех канувших, вместе с надеждами, лет. <br /><br />На кухне его ждали, - скромный ужин, бутылка, - ох, как кстати, - «Саперави», непринуждённые воспоминания, и отчаянное, в конце концов, признание, - Как я была влюблена в тебя тогда! Но ты никого вокруг себя не замечал. С головой был в своей живописи. <br /><br />- А сейчас? - вырвалось у него, само собой, невольно. <br /><br />- А сейчас я замужем, - огорошила она, - фиктивный брак для прописки в этом проклятущем городе. <br /><br />И возникший было энтузиазм погас, а ужин стал комом в горле. Дальнейшее из памяти ушло. Осталось только неловкое топтание в прихожей и отчаянный её вопрос, - Ну, куда же ты? Ночь уже... <br /><br />Не спрашивайте, что потом произошло, вспомните молодость... <br /><br />Там... без подробностей, но каждый раз, в Новый Год, он ловит этот рязановский, в общем-то, сусально-сентиментальный фильм и отчаянный возглас Брыльски, - Ну, что же вы делаете?! <br /><br />- Живём в промежутках от глотка до глотка, от вдоха до выдоха. <br /><br /><i>«Апрель, по статистике, собрал круг знаменитых, великих. Овны - винторогие любимцы славы и женщин. <br /><br />И я в их ряду. Только я не любимец, я - любитель. <br /><br />Итак, день рождения. Шестьдесят два. Теперь буду сообщать интересующимся, - шестьдесят три. Всю жизнь прибавлял себе год. Не хватало внутренней весомости, вот и... Потом вошло в привычку, а теперь не открестишься. <br /><br />Шабат. Тишина. Утро в окне шевелится серое, влажное, робкое. <br /><br />Что делать после бессонной ночи? Спать? Место занято. <br /><br />Рыжий колобродил всю ночь, явился мокрый, рваный, наелся и храпит уже на подушке, вверх брюхо развернув. А меня верная бессонница не отпускает. Заряжаю прогулку вдоль ave Moria по верхушке Кармеля в сторону бодрой фаллической композиции университета (между прочим, Оскар Нимейер нахулиганил). <br /><br />Бреду мимо дремлющих зарослей и спящих вилл. Сонные переулки стекают к морю, придавленному тугими мешками облаков. <br /><br />Понурые, потные стада авто, прибитые к обочинам. Одинокий фонтан, пьющая из него лошадь, опрокинутый в клумбу бомж... Суровые бегуны за здоровьем с мокрыми спинами и подмышками, заткнутые и обвешанные паутиной плееров, мобильников, наушников. Каждый норовит отгородиться, спрятаться в нору, в раковину, опустить шторы, поставить забор, навесить замки. Покой всем нужен, уединение. И мне, как всем, особенно после шестидесяти. До университета ещё топать и топать, а я ещё не спал. Поворачиваю назад... <br /><br />Ближе к вечеру будят телефонные звонки. Никто не забыт. <br /><br />География: Новосибирск, Тель-Авив, Беер-Шева, Бней Брак, Рига, Москва, Питер, Дортмунд. <br /><br />Генри Миллер из Парижа электронной почтой: «Улицы заражены гангреной. Вся Европа заражена, и заразила её Франция. Вот чем обернулось восхищение Вольтером и Рабле». <br /><br />Пугает, босяк. Ленивая мандавошка, подаренная ему где-нибудь на Плас Клиши случайной шлюшкой, превращается в его нудном, горячечном воображении в Годзиллу, сметающую все мировые столицы. С тем и засыпаю... <br /><br />А утром, как обухом, - Папа, ты ещё не знаешь? Включи телек. <br /><br />Включаю, - очередной теракт в Нетании. Одним махом, шесть человек и масса раненных. <br /><br />Дело не в количестве и персонах, жизнь каждого бесценна. Дело в том, что решает извечный вопрос, «быть или не быть?» - не принц Датский, не Шарон, не армия и безопасность, и даже не Б-г! Араб, палестинец, исламист, террорист, шахид, правоверный, - назовите, как угодно. <br /><br />Б-г, разве что, тасует колоду и тянет вслепую. Всё на земле Святой ходит обруку, - ненависть и умиротворение, жизнь и смерть». </i><br /><br /><br />Всё тот же апрель. Год другой, апрель, всё тот же, - мокрый... <br /><br />На столе две банки «Туборг», пачка бисли, компьютер, хранящий тухлую гниль памяти. Над столом, во всю стену, окно, в котором бессонными ночами, тоска, меланхолия и угрызения. Всё чаще угрызения и больнее. <br /><br />И что же, - спросите Автора, - из всего этого следует? <br /><br />Спросите, и он вам, без дураков, поведает... <br /><br /><i>«...Следует жить. Шить там-тара-там-тарара из ситца! <br /><br />Да, господа, из чего-нибудь легкого, воздушного, прозрачного, свободно пропускающего потоки света, взгляды и желания... <br /><br />Поднимитесь, сбросьте с себя покрывало сна, «откройте коврики, вытряхните форточки, бег на месте на-чи-най!» И в бега все от инфаркта, в погоню за вечной жизнью! На природу за солнцем, к женщине за любовью! К женщине, как это ни банально. И не обязателен результат, важно само стремление. <br /><br />Потому что, как это ни банально, стремление,- это и есть жизнь! И раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три! <br /><br />Лето, господа, на Кармеле. Наконец-то, лето! <br /><br />Вышло с утречка да брякнуло по кудрявым склонам Хайфы белое еврейское Ярило. К полудню рыжие скалы отдали небу ночную влагу и покрылись матовым мраморным налётом. Мокрые чащи распрямились, поредели, проявили цвета и огласились. Рядом с уличными кафе сочными бутонами распустились фирменные солнечные зонты. А цветочные лавки укрыли от увядания свой нежный, дурманящий товар соломенными шторами. <br /><br />Горластая, вихрастая молодёжь высыпала на улицы и площади во всём белёсом, коротком, мятом, рваном, оголив проколотые пупы и сбитые колени. Белоголовые старушки потянулись в сады, к тенистым столикам, - дымок от кофе, беседа, элегантные жесты. Сонные собаки растянулись под плетёными креслами... <br /><br />А вечером прыснул по листве слепой тёплый дождик. Отразил огни, размыл рекламу, рассыпался, растаял и исчез в плотной душной ночи над Кармелем... <br /><br />Лето, господа, наконец-то, лето. Апрель».</i> <br /><br />2002-2008 Апрель. urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:2771 2007-11-04T04:32:57Z 2007-11-04T04:32:57Z Первый раз они даже не познакомились. Не успели. <br /> Вошли, закрылись, отдышались, переждали вой сирены, на потолке ища защиту. Погромыхало вдалеке, ничего не случилось, потолок устоял. Вышли под солнце, прищурились, пустое небо оглядывая. <br /> <br /> - Доигрались, - выдохнул толстый с одышкой. <br /> <br /> - Дождались, - утирался платком лысый. <br /> <br /> - Сколько ещё бегать, прятаться с моими габаритами? <br /> <br /> - Это ненадолго, - успокоил Лившиц, - наши им покажут. <br /> <br /> - Может и покажут, - поддержал толстый, - может, дадут, если наш американский дядюшка руки не свяжет. <br /> <br /> - Поживём, увидим, - решил лысый, - Разговаривают грозно, только Бог знает, что там у них в головах. <br /> <br /> - Не важно, что там в головах, - усилил Лившиц, - теперь получат, не отвертятся! <br /> C тем и расстались. С надеждой. <br /> <br /> Минут через сорок впопыхах сбежались. "Хизбалла" не унималась, сволочь. Но работала с недолётом, где-то по берегу и как-то невнятно. <a name="cutid1"></a><br /> <br /> - Мужики, дверь не закрывайте, - попросил толстый, - со света не видно ни черта. <br /> <br /> - А что вы здесь увидеть хотите? - начал выстраивать отношения Лифшиц. - Мазган? Холодильник с напитками? Телевизор? Лампочку и ту выкрутили. Или не понятно, - самим о себе заботиться надо, им сейчас не до нас. <br /> <br /> - Кому им? - вступился толстый, - что ты всё намёками. <br /> <br /> - Вам объяснить? Пожалуйста, - разогревал себя Лившиц, - тем, кого мы с такой лёгкостью и бездумьем наделяем властью... <br /> <br /> - Кого мы с такой лёгкостью... За себя говори, - упёрся толстый, - лично я никого не наделяю. Из принципа. <br /> <br /> - Вот-вот, самоустраняемся, а потом спросить не с кого. <br /> <br /> - Ладно вам. Другой раз лампочку прихвачу, - примирил стороны лысый, - знать бы, как скоро. <br /> <br /> - У меня вентилятор есть старенький, но в рабочем состоянии, - вспомнил Лифшиц, - найду, принесу. Сколько тут сидеть придётся... Надо бы познакомиться... я - Арон. <br /> <br /> Арон ничего себе мужчина. Прошлая красота уверенно сидит на нём, словно хорошо подогнанный, но прилично потёртый костюм. Вот только глаза... Зеркала души подёрнуты плёнкой равнодушия и брезгливости, как у бывших столоначальников. <br /> <br /> - Виктор, - скромно признался лысый, - Я Виктор. А вы? <br /> <br /> - Сашок, - пробасил толстый, - Алекс, если удобно... <br /> <br /> - Видите как, живём бок о бок, а знакомимся в бетонном подвале, - раскрыл картину Арон Лифшиц, - надолго ли тут? <br /> <br /> - Телевизор смотрел? Обещают за неделю управиться, - обнадёжил Алекс, - я думаю, не больше. Танков нагнали. <br /> <br /> - Они неделю только пары разводить будут, - по-своему подсчитал Виктор. - Подумаешь, танки. Вы воевали? <br /> <br /> - Не пришлось, - за двоих ответил Лифшиц. <br /> <br /> - А мне пришлось. Так что, - месяц в лучшем случае. Сейчас начнутся торги. ООН, Америка, Евросоюз, Иран, Россия, дорожную карту вспомнят... Пятое-десятое-двадцать восьмое... Кто там решает? Что они понимают, нынешние, в войнах? Эх, был бы я помоложе... <br /> <br /> - Не навоевался? Сейчас на юг свалить бы, под солнышко с девушкой, - рассудил толстый Алекс, - да не на что. Богатые съехали, попрятались, - ни работы, ни шекелей <br /> <br /> Сирена захлебнулась. Тупо бухнули где-то в крайотах пять-шесть разрывов. <br /> <br /> - Недолёт, - определил Виктор, - с попаданием у них не важно, пуляют на удачу... <br /> <br /> Постояли в раздумьях, вышли на свет. Разошлись. <br /> <br /> В семь вечера, едва взвыло, первым был Виктор. <br /> Со стремянкой и лампочкой. И, пока подтягивались соратники, дал свет. <br /> - Не нашёл я вентилятор, - соврал Лифшиц, - куда-то запропастился. <br /> <br /> - Зато есть на что присесть, - обрадовал Алекс, расставляя складные стулья. <br /> <br /> - Хорошо, не на ногах, - Лифшиц, прочно уселся и стал руководить, - Саша, помоги Виктору разобрать это, - он показал на кучу хлама, сваленную в угол подвала. <br /> <br /> Роли распределились мгновенно. Командовал ленивый, но дотошный Лифшиц, исполнял шустрый, смекалистый Виктор, помогал, но больше мешал тучный Алекс. Из хлама извлекли и оставили хромоногий стол, обувную тумбочку, шестилетней давности пластиковую посуду, сохранившего стеклянные глаза плюшевого мишку и расцвеченную плесенью Тору (иврит - русский). Остальное сгнило и ушло в ближайший мусорный бак. В ржавом кране обнаружилась ржавая вода. За кучей хлама - нервно функционирующий туалет. Бетонный куб наполнился зачатками жизни. <br /> <br /> Сирена давно заглохла. Выглянули, изучили прибрежные дали. Воздух был чист, море сияло, - обошлось без попаданий. Уже хорошо. Расходиться не хотелось, работа по благоустройству убежища сблизила народ до состояния "а не отметить ли это дело?" <br /> <br /> - Тут на Бней Егуда, буквально в пятидесяти шагах, арабская лавчонка, - сделал первый шаг толстый Алекс. - Круглосуточно, вне зависимости от войн и потрясений. Воспользуемся? - В закатном свете лицо его лоснилось предчувствием грядущего. <br /> <br /> - Считаю, можно, - перехватил инициативу Лифшиц, - через час-полтора ещё прилетит. Стоит ли расходиться? <br /> <br /> - Прилетит, не прилетит, какое нам дело, - махнул на всё Виктор, - по сколько сбросимся? <br /> <br /> - Берите бутылку, - увильнул Лифшиц, - с меня - закуска. <br /> Я живу тут, буквально в соседнем подъезде. <br /> <br /> - Ты вентилятор найди, - напомнил Алекс, - без вентилятора упреем. <br /> Вентилятор Лившиц, допустим, не нашёл и не искал. А из закуски поднёс к столу мацу явно прошлогоднего Песаха, три огурца квашенных и пласт сыра, растопыривший крылья и готовый взлететь. <br /> <br /> - Прижимистая у тебя хавера, - прошёлся вскользь Алекс, - не перекормит. То-то кожа на ушах обвисла и шерстью обросла. <br /> <br /> - За своей следи, - огрызнулся Лифшиц, - штаны вон сзади лопаются. <br /> <br /> - Некому следить, - искусно разливая водку "На берёзовых бруньках", заметил толстый, - я бы доверил, да некому. <br /> <br /> - Так понимаю, холостяцкая у нас компания подобралась, - зафиксировал Виктор, - это ничего, это мы переживём. Кто тут старший, - говори тост за победу еврейского оружия. <br /> <br /> Претендент был один, неоспоримый. Лифшиц распрямил спину, остановил взгляд на стакане и смешал политпросвет с божьим промыслом. - Наш народ всё вынесет, и Бог нас не оставит. Враг будет разбит, победа будет за нами! <br /> <br /> Никто не возразил. Выпили, зажевали, задумались. <br /> <br /> - Хотелось бы уточнить, - не удержался Алекс, - наш народ, это который? - его порция достигла определённых глубин, проникла в слизистую и разбудила в нем Сашка. А Сашок тип был ещё тот, заковыристый: - Про народ чуть подробнее, пожалуйста. <br /> <br /> - Именно, - поддержал вопрос Виктор, хотя выпил скромно, - по чью сторону фронта вы были, скажем, в войне Судного Дня? <br /> <br /> - Это какой год? - не уловил подначки Лифшиц. <br /> <br /> - Не знать историю своего народа? Стыдно, батенька. Допустим, семьдесят третий. <br /> <br /> - В семьдесят третьем я был заведующим орготделом Тульского Облсовпрофа... <br /> <br /> - Ого! И принимал активное участие в организации митингов с осуждением израильской военщины, - вписался в контекст Сашок, - не так? Теперь это твой народ, а тогда? "Сурово осудить приспешников американского империализма"? <br /> <br /> - Я понимаю вашу иронию, - спокойно парировал Лифшиц, - один вопрос, сколько вам лет, господа? <br /> <br /> - При чём наш возраст? - растерялся Сашок, разливая следующий тост, - все мы военные или чуть послевоенные. <br /> <br /> - А при том, господа, что это мы здесь господами стали, а там, - октябрёнок, звеньевой, пионер, вожатый, комсомол, армия, профсоюз. Всё выше, и выше, и выше. И всё вроде на мази, и кабинет, и квартира, и служебный транспорт, и жена с грудью, и секретарша с ногами. А дальше - стоп! Пятая графа не пускает, хоть в лепёшку расшибись. <br /> <br /> - Куда дальше-то с таким набором? - вставил Виктор. <br /> <br /> - Были перспективы, - затосковал Лифшиц, - только пятая графа с тем народом развела. Да каждого из нас, если смотреть в корень... А митинги против израильской военщины организовывал, врать не буду. И даже выступал. Попробовал бы не выступить. <br /> <br /> - Попробовал бы, - пожалел его Сашок, - глядишь, раньше бы отпустили. Ты выпей, полегчает. <br /> <br /> Тост вышел молчаливый, мрачный. И огурцы кончились. <br /> <br /> - Отпустят они, как же, - вернулся в личное Лифшиц, - пять лет в отказе. Семья, дети - побоку. У бывшей секретарши угол снимал, пожалела по старой памяти. Так что разницу между тем и этим народом на своей шкуре вывез, как все. <br /> <br /> - А вот обобщать за всех не стоит, - простодушно заявил Сашок. Крупная фигура, весёлое лицо, усы торчком, глаза по чайнику. - У меня другие впечатления от жизни. Не был, не вступал, не участвовал, себя не насиловал. Трудовой коллектив, - меня до сих пор от этого словосочетания воротит. Я практически с юности в морях и океанах от матроса до моториста, от моториста до радиста, - всё пропахал. Времена какие были? "Коллектив плавсостава в ознаменование... берёт на себя..." Вы берите, - я пошёл. Они взяли на себя, а потом вместе с капитаном водку жрут, перевыполняют. Меня не любят, потому что я еврей и горжусь этим - раз, само слово "коллектив" мне поперёк горла - два и в это время английский учу, - значит сбежать за бугор задумал - три. Нормальный мариман станет Джека Лондона или Хэма в первоисточнике читать? Ему это надо? Ему от загрузки до разгрузки, - море, водка, коллективные обязательства, валюта, шмотки... До Канады дотерпел, нашёл израильское посольство, пошел и сдался. Благо, фамилия по маме, - Шварц... <br /> <br /> - И вот так просто, с распростёртыми объятиями? - не поверил Лифшиц. <br /> <br /> - Почему же, помурыжили как всех, но не отказали. <br /> <br /> - Неженатым легче, - вставил Виктор чтобы как-то поучаствовать. <br /> <br /> - С чего ты взял, что не женатый? У меня и сейчас жена, две дочери, - всё как у людей. - Сашок, разливая по третьей, мастерски держал паузу: - Только сюда не пожелали, вот какая штука. Жена пару раз наезжала. Я ей все условия, - Эйлат, море Красное, море Мёртвое, море свежее, святые места. Покаталась, посмотрела, фруктишек пожевала и ни в какую, - мне, мол, здесь не место... У неё, видишь ли, свои коллективные обязательства, а фрукты здесь как из пластика. Что верно, то верно... Старшая дочь нынче институт закончила, может она пожелает... Ладно, причастимся по предпоследней, - как-то сник виночерпий. <br /> Приложились по предпоследней, похрустели мацой. <br /> <br /> - А половой вопрос как решаем? <br /> <br /> Чтобы три одиноких мужика в Израиле да за бутылкой водки, да не затронули эту тему... Вот Лифшиц и затронул. <br /> <br /> - Разнообразно, - оживился Сашок. - Здесь этого добра, - море израилеванное, как указывал нам Владимир Семёнович. А что, больной вопрос? Есть пара рецептов, работают безотказно и безоткатно... <br /> Вот тут истошно взвыло и секунд через десять грохнуло. Бетонный куб дёрнулся, робко звякнула по столу бутылка, подмигнула, притухла, но устояла лампочка. Подарки Насраллы падали ритмично, парно и где-то рядом. Лифшиц выхватил мобильник и стал кого-то уговаривать, что приехать сегодня никак не сможет... <br /> <br /> - Понимаешь, никак... Что творят, что творят гады! <br /> <br /> Сашок закурил нервно. Виктор был спокойно сосредоточен, что-то в уме подсчитывал. <br /> <br /> Напоследок дёрнуло совсем близко. И основательно. <br /> <br /> - "Фахр-3", не меньше, - вычислил Виктор, - дальность - 40. <br /> <br /> - Какая нам разница, - психовал Лифшиц. <br /> <br /> - А такая нам разница, что, попади эта штука по цели, нашли бы нас не скоро и в безобразно разобранном виде. <br /> <br /> - Вот так вот, да? Нет, вы как хотите, а я завтра же к дочери. У меня дочь в Реховоте, - Лифшиц принял решение. <br /> <br /> - Ты откуда такой грамотный, давай рассказывай, - потребовал Сашок у Виктора. <br /> <br /> - Я же говорю, служил, воевал, осваивал опыт, - Виктор огладил двумя руками лысину, кисло улыбнулся, - по полной получил, под завязку, лучше не вспоминать. <br /> <br /> - Давай, колись, - пристал Сашок, - а то мы тут перед тобой как фраера душу наизнанку выворачиваем, а он, видишь ли, опыт осваивал. <br /> <br /> - Наизнанку?! - вскипел вдруг Виктор, - А тебе легче станет, если я расскажу, как в шестьдесят восьмом в Чехословакии детей гусеницами давили, а я на броне сидел?! Или в семидесятом в Анголе учил губошлёпов чёрных гвозди ручником забивать? Или рассказать тебе, как они на своих соплеменниках тренировались, а я им "калаши" выцеливал? А что такое мина МОН-200 вы знаете? И сколько она за раз живой силы выкашивает, и что от той живой силы остаётся? Что-нибудь вам говорит, - муха Манго? Эта тварь кусает тебя и мгновенно откладывает в рану личинки. И ты носишь на себе эти гнёзда пока они на крыло не становятся. А защиты у тебя антидодов пара да промидол в армейской аптечке. А промидол -наркотик сильнейший. Пару раз применил, готов, - на игле сидишь. И за всё за это, включая минные поля неизвестно чьи и чем напичканные, - денежное довольствие прапора и девки, которых завозит вам из Кейптауна негритос по кличке Губа. Красный "Форд - Адмирал" с брезентовым верхом. И ещё сдерёт с тебя за презервативы... <br /> <br /> - Ты успокойся, - придержал его Лифшиц, - не хочешь говорить, никто не неволит. Одно интересно, как же ты с такой анкетой на Святой земле оказался? <br /> <br /> - А кому тут что интересно, кроме близких родственников? Кобец Виктор Ильич. Подходит? <br /> <br /> - Вполне. Извини и не психуй. <br /> <br /> - Да ладно, всё сказал, накипело, вырвалось, - извините. Самое интересное, что на этом Африканском роге мы как салаги на генеральских дачах вкалывали. За гроши. А кто-то валюту чемоданами возил... Только было это давно и как бы не со мной. Сейчас про дела наши военные, скорбные. Не может наступающая армия на полпути останавливаться. Права не имеет! Любой поход должен иметь окончательную цель, - полное уничтожение боевой мощи противника. Полное и окончательное! Это же аксиома. Возьмём Наполеона... Как Израиль побеждал в прежних войнах? Пёр до упора! Чего ещё? Жертвы? На то и война, чтобы за десятки, пусть сотни, даже тысячи миллионам жизнь сохранить, покой и воспроизводство нации наперёд обеспечить. А там засели бездари из профсоюза и в рот международному мнению заглядывают. Только во рту том ни хера, кроме гнилых зубов и дурного запаха. Суки! Суки позорные! Там осталось? Наливай! <br /> <br /> - Погоди, не погоняй, - встрял вдруг Сашок, - бери Тору, - сунул в руки Виктору, - открывай на любой странице. Открыл? Э-э-э восемнадцатая сверху. Читай! <br /> <br /> - "...когда услышал Авраам, что родственник его пленён, выстроил он своих родственников-домочадцев, триста восемнадцать человек, и погнался до Дана. Ночью он бросился на них врассыпную, сам и рабы его, и бил их, и преследовал до Ховы, что к северу от Дамаска..." <br /> <br /> Молча поглядели друг на друга. <br /> <br /> Налили, выпили, разошлись. <br /> <br /> Пожилые, одинокие, неуклюжие. <br /> Лифшиц, Шварц, Кобец. urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:2552 2007-10-15T08:48:55Z 2007-10-15T08:48:55Z С раннего детства я считался недоноском, шалуном и шкодой. <br /> Так, по крайней мере, утверждали соседи, врачи и близкие родственники. <br /> Про "недоноска", как позже выяснилось, соседи нагло врали, - я увидел свет Божий с недельным опозданием. Большой вес на выходе мало кому доставил удовольствие, кроме сумасшедшего от счастья папы."Четыре двести, - писал он восторженные записки несчастной роженице, - это залог будущего здоровья нашего сынули..." <br /> Представляю реакцию мамы, - Попробовал бы сам, а я бы тебе передачки фруктовые с записочками наивными посылала и выставляла в окно это орущее свидетельство любви и надежды на продолжениe рода. <br /> Папа радовался недолго. Молодое пролетарское государство, в лице капитана ГПУ Пустовойтенко, обнаружило сомнительные корни предков и, присовокупив ненадёжную национальность, отправило его строить социализм там, где Макар телят не пас. <a name="cutid1"></a><br /> Но это так, к слову, о том переломном в буквальном смысле времени. <br /> К моему полугодовому присутствию квартира родителей резко опустошилась и стала коммунальной. А поскольку Боженька и предки дали мне (тьфу-тьфу) здоровья и голосу, она разделилась на два антагонистических лагеря. В том числе, по национально - патриотическим мотивам. Светлый шрам на моей груди, - результат тех противоречий и конфликтов. Соседка тётя Сима плеснула кипятком в маму, но попала в меня. Сгоряча чего только не бывает... <br /> С этого незначительного эпизода биографии начались люди в белых халатах, надолго вселившие страх боли. Та бытовая разборка, как и шрам, затянулась пеленой времени, тётя Сима, покаявшись, переметнулась в мамины подруги, а эти строгие стерильные тётки, менявшие повязки и коловшие попку, навсегда засели в недоброй памяти. Тем более, что счастливое детство вскоре продолжилось профилактическими уколами и прививками. Как положено: к осеннезимнему периоду - от гриппа, к весеннелетнему - от кишечной палочки, плюс незапланированные инфекции типа клещевого энцефалита. <br /> Мне не надо вас долго уговаривать, что это больно и неприятно. Чтобы как-то сгладить впечатления от детских учреждений, в том числе на природе, приходилось всячески изворачиваться, вплоть до побегов в поля, сокрытия тела под кроватью, а позже, - тайным проставлением галочки против фамилии в списке профилактируемых. Это был высший пилотаж, кончавшийся, по обыкновению, хорошей трёпкой. <br /> Но медицинское вмешательство в свободный рост тела искало и находило самые необычайные формы противостояния. <br /> Семи лет от роду, будучи в гостях у хабаровской еврейской родни со стороны отца, я свалился с сороко+одноградусной температурой, - инфекцией неизвестного происхождения. А что такое многочисленная еврейская родня, вам объяснять не надо, - пусть это будет где угодно. Там одна половина - торговые работники, другая - врачи. Дети и внуки не в счёт, так как будущее разделит их в той же пропорции. Была пара военных, но чистку рядов не пережили, в том числе мой несчастный отец. Его судьбой я уже всем надоел, - не в этом дело. Всё это к тому, что большой паники в семье не возникло. Позвонили по цепочке родственников и, на ночь глядя, меня уложили в военный госпиталь с тяжёлой формой дифтерита. <br /> Я не чувствовал в полубреду, чем колдовали над моим горячим телом, но... Но проснулся здоровым, лёгким, готовым на новые подвиги, резко отличавшими меня от нормальных детей. <br /> Это потом выяснилось, что с вечера была проведена потрава грызунов, но я был, мягко сказать, удивлён числом дохлых крыс, усеявших палату. Сейчас трудно проследить направление моих замыслов и действий, - сообщаю как факт, - я собрал несколько выдающихся экземпляров, связал их хвостами, повесил на руку и вышел в тихий сонный коридор отделения. <br /> В далёкой глубине коридора мягко светила настольная лампа дежурной. Туда я и направился с целью выяснить, где нахожусь и где туалет. Дежурная, положив голову на руки, досмотрела лёгкий предрассветный сон, улыбнулась, открыла глаза, увидела связку крыс и упала в обморок. Из госпиталя меня выперли в тот же час. Уколов больше не было. <br /> Это ещё что! Болезнь с нежным названием "весенний катар" посетила меня в пору бурного расцвета организма в виде прыщей, угрей и прочих язв половой незрелости. Но щедрая природа не ограничилась стандартным набором юных лет. Первые тёплые лучи солнца оживляли под моими веками жёсткие ростки какой-то гадости, как наждак трущие глазное яблоко, заливая слезами нежные пейзажи весны. Это и был "весенний катар", требующий оперативного вмешательства. <br /> В том же Хабаровске был обнаружен светило офтальмологии профессор Похис, совершающий чудеса. Нет проблем, мама привезла меня ему под нож. <br /> Я не стану мучить вас подробностями этого болезненного процесса, - там всё было больно. Но сравнительно недолго. Минут сорок, - я вышел в приёмный покой с перебинтованным левым глазом и с твёрдым намерением избежать продолжения с правым. Как, - я ещё не знал. Следите дальше. <br /> Через два дня мама, сдав меня в руки ассистентке Похиса, осталась ждать в приёмном покое, а молодая неопытная сестрица усадила в предбаннике операционной, - Ждите, больной. <br /> Сама ты больная, - веселился я, аккуратно сматывая повязку с левого прооперированного глаза и перебинтовывая этим же санматериалом правый. Вышел в коридор, поторчал в укромном уголке, отсчитывая секунды, и не торопясь спустился к маме со страдальческой гримасой. Мама утешала меня и спрашивала, какое купить мороженое. Я выбрал шоколадное, не зная ещё, что родной дядя Яша, директор гастронома, и профессор Похис, - старые партнёры по преферансу. <br /> И раньше, чем я съел мороженое, мой подвиг облетел весь город. Родственники хохотали до колик, - А шо вы хотели от сообразительного ребёнка? Ему ж больно... Мама тихо плакала, откладывая суровое наказание. Операцию пришлось повторить при неотступной охране пациента. Вам смешно, а мне? Сплошная невезуха. <br /> Я не буду здесь про мелочи, - шишки, ссадины, вывихи, укусы, проломы, ожоги, поносы, два раза тонул, - нормальное портовое детство и юность с коллективными драками и дворовым футболом, отличающимся от драк только наличием мяча. Доктора пользовали моё тело часто, но глубоко вовнутрь, слава Богу, не проникая... До той поры, пока... <br /> Ныне, - я на незаслуженной пенсии. Всем (тьфу-тьфу) доволен. <br /> Изучаю израильские дали одним правым глазом, - левый, уже прихватизированная советская медицина, оставила себе на память. Работаю метлой и шваброй, пишу тексты гарнитурой 16, аккуратно посещаю офтальмолога, постоянно выговаривающего мне на иврите за дисциплину ухода. Но иврит мне не поддался, и я улавливаю смысл через темперамент текста. А как ещё? <br />Хвастать нечем. И грех жаловаться... urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:2246 2007-10-05T18:00:44Z 2007-10-05T18:00:44Z Вы чувствуете приближение? Я чувствую. Вот оно... <br /> Сейчас распахнётся дверь. Или окно... Ворвётся свежий ветер, подхватит, распарусит поникшую ткань души. <br /> Усталые руки нальются крылатой силой, подхватят, вознесут меня. Не ждите, я уже оторвался от будней, воспарил над повседневностью, ощутил невесомость, готов к полёту вместе с ней... Не персонально, - но, естественно, с молодой, тонкой, белокурой, голубоглазой, в чём-нибудь лёгком, воздушном, прозрачном, прикрывающем далеко не всё. И вот мы... <br /> Стоп, стоп, не спешить с белокурыми. Зачем тебе в баню со своей водой? Там этого добра, как песка чёрного... Там, это конкретно где и с кем? В Белокурихе с женой по поводу её нервов и твоей алкоголической печени? Или в деревне Козлы с тайной любовью... к самогону? <br /> Начнём сначала. <br /> Вы чувствуете их приближение? Уже почувствовали... <br /> Они приближаются к вам в местах массовых посещений неожиданно и эффективно. Выскакивают как чёрт из табакерки. Берут в клещи, - не вырваться. Молодые, энергичные, - их пол не важен, - от перевозбуждения он средний. В глазах у них голодный блеск, в руках - мелкая дрожь нетерпения и раскрытые фирменные папки. <br /> - Ду ю спик инглиш? - набрасываются они двойной тягой. <a name="cutid1"></a><br /> - Ес, ай ду, - надеетесь вы на что-то давно забытое. <br /> - Не важно, - успокаивают вас, - там всё расскажут, покажут и переведут в лучшем виде, и совершенно за бесплатно. Наоборот, - каждой паре - отдельный столик, сок, фрукты, победителям - шампанское! <br /> - Там, это где? - вам уже хочется бесплатно и не терпится узнать, что именно и за что. Вы где-то слышали уже про бесплатный сыр, но хочется надеяться, что где-то он всё же есть... <br /> - Вам повезло, буквально завтра в здании городской Думы состоится презентация международного отдыха на Канарах. Разыгрываются бесплатные путёвки! <br /> О, Канары! Кто не мечтал с голубого детства, с розового отрочества, с дальнейшей бесцветной совковой жизни? <br /> - Не спи, вставай, Маша - Машенция, любимая жена моя! Я хочу сделать тебе царский подарок к Международному дню всех женщин! <br /> - Давай, - протягивает ко мне руку, но не просыпается Маша, жена моя. Она устала, она после двух смен, она спит и видит... Она на Тенерифе-острове, на чёрном песке у кромки прибоя. Молодая, белокурая, голубоглазая, в чём-нибудь лёгком, воздушном, прозрачном, прикрывающем далеко не всё... <br /> - Где наши деньги, Маша? Где наши условные единицы, Машенция? <br /> - Какие деньги?! - мгновенно просыпается Маша, жена моя, - и при чём тут, - наши?! Они моим непосильным трудом нажиты на домик в деревне Козлы, диван-кровать и тумбочку... <br /> Смотрю я на жену и возмущаюсь, - что с тобой, Машенция, жизнь беспросветная наделала! Тело вялое, руки скрючены, ноги растоптаны и голова в бумажных бигудях... <br /> Нет, понимаю, не за то боролась Клара Цеткин и погибла Роза Люксембург, и ударяю Машу в самое её сердце, - Хочешь, Маша, на канарийский остров Тенериф в тёплое море, под солнцем и пальмами? <br /> - Хочу, - окончательно проснулась Маша, - но при чём тут деньги? <br /> - За так, Маша, даже до нищих Козлов на телеге не доедешь. Получил я приглашение, - объясняю, - на две персоны в городскую Думу, - на распродажу отдыха у моря. <br /> - Ты за этой ерундой меня будил? - возмущается Маша, - а я после двух смен на фабрике. Козёл ты, Митя, каким был, таким помрёшь, - и в койку снова потянулась... <br /> Но, вы меня не знаете или не за того держите, - к 17-00 мы с Машей, как штык, - в городской Думе со всеми, как есть, семейными накоплениями. Я при галстуке, она в причёске. <br /> Очень симпатично встретили. Каждую пару, - мы там не одни такие, - за отдельный столик с газводой, печением и переводчиком вежливым. Ровно в 17-10 боковая дверь на две половинки распалась и мужчину энергичного две барышни в зал пригласили...Теперь по порядку, - рассказал он нам на английском языке про Канары, как там хорошо всё устроено. Показали нам кино, подарили проспекты и журналы с картинами отдыха. <br /> Объяснили нам переводчики, что отдых продаётся на 99 лет со дня внесения суммы, потом разыграли две путёвки бесплатные, которые совершенно случайно достались тем двум барышням. Наконец, объявили главное, - отдых стоит 12 тысяч у.е. и кто первым внесёт залог, тому шампанское. <br /> Очень Маша любит вино пенное, - вот мы и отличились первыми. Две тыщи наши голубями улетели в оффшорную зону на острове Мен, про которую мы и не слыхивали. Выдали нам бумаги с водяными разводами и печатями, проспекты с видами, журналы с картинками и, - до встречи, дорогие владельцы, на острове Тенериф в апартаментах, культурно обустроенных. После того, разумеется, как внесём мы оставшуюся сумму... <br /> Было это... Погоди-ка, лет десять тому, как не больше... Маша каждый день 8 марта поминает мне тот подарочек. <br /> Гляжу я на неё, - не красят женщину две смены на фабрике и муж - балабол. Правда, домик в Козлах мы одолели. Дети помогли материалами... Только спалили его прошлой зимой бомжи бездомные. <br /> А так хотелось на Канары, с этой... с тонкой, белокурой, голубоглазой... в этом... в прозрачном... на 99 лет... <br /> Мечта беспросветной жизни нашей. urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:1834 2007-09-22T17:11:03Z 2007-09-22T17:26:49Z Вечером пришла тёКла, села на венский стул посреди столовой, сняла шляпу с вуалью и сказала мужским басом, - Завтра в клубе Дзержинского дают Ростроповича. Нам необходимо быть. Толик, ты слышал Ростроповича? <br />- Это не важно, - предупредила мама, - я в избирательной комиссии, до семи. <br />- Анечка, - возмутилась тёКла, - о чём вы говорите?! У вас сын, можно сказать, заканчивает музыкальную школу. О чём вы говорите?! <br />- Я, Клава, в избирательной комиссии, до семи. Когда начало? <br />- В шесть тридцать, но... <br />- Никаких "но". Скоро выборы, - решила мама металлическим голосом. <br />- Не говорите мне про эти выборы. У вас сын. Надо чем-то жертвовать. <br />- Клава, вы живёте в каком-то ином мире. Меня коллектив выдвинул. Это почётная обязанность. Понимаете? Нет, вы не понимаете. <br />- Вы наивно думаете, Анечка, что без вас там никого не выберут. <br />- Ну, знаете, Клава, - в свою очередь возмутилась мама... <br />- Хорошо бы меня спросить, - подумал я и сказал, - ма, я не хочу на Ростроповича. Он же не скрипач. А летом обещали Когана. <a name="cutid1"></a><br />Это всё решило. Мама отдала тёКле деньги на билеты и сказала, что будет, чего бы ей это ни стоило. Очень нервничала. <br />- Если опоздаю, не ждите. Оставьте билет у билетёрши. Из наших кто-нибудь идёт? <br />- Шинкаренки уж непременно, - обещала тёКла. <br />Назавтра была суббота, и целый день сыпал дождь. Клуб Дзержинского истекал слезами, грохотал водосточными трубами, утопал в лужах. Рекламный плакат ручной работы, справа от кассы, печатным чёрным шрифтом обещал в 18-30 Мс.Ростроповича (виолончель) и красным вольным в 20-00 - ТАНЦЫ. Краска намокла, подтекала и полосила трауром. <br />Мама, задыхаясь, не опоздала. Мы миновали мешковатую, лупоглазую билетёршу, щёлкающую и сплёвывающую в сизый кулак семечки. Она смотрела на нас с жалостью, как на недоразвитых. Приёмщик в гардеробе намётанным глазом тасовал публику, - у кого-то брал плащи и зонты, других отправлял жестом - берите с собой. У нас не взял. Мамин потёртый пыльник промок до нитки. <br />- Хамьё, - возмутилась тёКла, - ничего не изменилось. <br />- А что должно было измениться? - озадачился я, но не спросил. <br />В фойе у буфета интеллигентно топталась жиденькая очередь городских меломанов. Отходили с пузырящимся ситро, пенным пивом и привелегированными бутербродами с чайной колбасой. Стеснительно жевали и запивали, расположившись вдоль ореховых панелей и стендов про героев-чекистов. Чекисты были угрюмы и преданны. Середина фойе пустовала, над ней грозно нависала тяжёлая пыльная люстра с золочёными листьями и мутными плафонами, из которых пёрло довоенное виноградное изобилие. То же обещала потолочная лепнина, рассыпающая из рогов изобилия плоды братских советских республик. <br />- Я есть хочу, - направилась к буфету мама, - я сегодня без обеда. <br />- Ваши общественные нагрузки, Анечка, - семенила вслед тёКла, - это ваш гастрит, как минимум. А у вас сын. Надо чем-то жертвовать. <br />Мы стали в хвост. Тут же из смежного коридора стремительно вынеслась высокая грудастая брюнетка, поддерживая на крутых бёдрах ниспадающий до пола бордовый панбархат. Профессионально прищурилась, сосчитала, шевеля густо накрашенным ртом поголовье публики, изумлённо развела провисающие жиром руки и дала сразу два звонка. <br />- Смотрите-ка, Шинкаренки не удостоили. Ростроповича испугались, - пробасила тёКла, - вот вам лицо современной интеллигенции, - и пошла в зал, где уже хлопали деревянными откидными сидениями суетливые меломаны, - музыковеды называется. Они на Бусю Гольдштейна не ходили и на Ойстраха. И на Штаркмана не пойдут, будьте уверены, и на Когана. <br />- Клава, ну как вы можете походя? Мало ли что у людей, - громко шептала мама. <br />- Мало ли что, Анечка, кончилось, слава богу. Не надо мне зубы заговаривать. Это тенденция, вы понимаете, о чём я? <br />- Так нельзя, Клава. Так можно до чего угодно договориться! <br />- Остаться бы на танцах, может Жанка придёт, - подумал я и соврал, - ма, после концерта танцы. Мне с Юркой Ажимовым встретиться нужно, мы договорились. А? По поводу контрольной... <br />Мама пропустила мимо ушей. Она боялась ответственности и думала о ней. <br />Третий звонок давно отзвенел, но концерт не открывали. В полумраке, пригнувшись, пробирались по местам опоздавшие пары. <br /><br /><font color="purple"><i>Мелкими перебежками подступала и залегала в тёмной траве белая пехота. У горизонта багряным наполнялась пугающая пустота. Скоро, скоро, скоро...</font></i> <br /><br />- Ждут кого-то, - ворчнула тёКла, - ничего не изменилось. <br />Наконец, растаяли плафоны, ввели сбоку в узкой полосе света и усадили в первом ряду группу тучных военных с жёнами.<br /><br /><font color="purple"><i>Полупустой зал нетерпеливо скрипел сёдлами. Лихая атака кавалерии из окрестных лощин откладывалась. Тускло мерцали в предрассветной мгле обнажённые клинки будённовцев. Вот оно... <br /></font></i><br />Тяжёлый занавес дрогнул бронзовыми кистями и пополз в стороны, обнажая чёрное тело рояля на фоне серого задника со щитом и мечом. Брюнетка в бордовом, держа спину, вынесла из правой кулисы стул, поставила его слева от инструмента, сделала шаг в сторону, вагонной сцепкой соединила под грудью руки, обвела взглядом пустые ложи, громогласно объявила, - Мстислав Ростропович! - и показала, плавно открыв ладонь.<br /><br /><font color="purple"><i>Грохнул залп, ещё, ещё, кавалерия сорвалась в намёт, - Даё-ё-ёшь! - с лихим свистом понеслась и исчезла за красным горизонтом... <br /></font></i><br />Ростропович вышел из левой кулисы, замер и сделал поклон одной головой, с которой свесились жидкие тёмные волосы. Маэстро был худой, длинный, лысеющий, с розовым носом и в тяжёлых советских очках. Фрак на нём топорщился, фалды били по икрам, разлетаясь в стороны, как крылья впопыхах приземлившейся вороны. Он нёс одной рукой виолончель, похожую на гигантскую зажаренную курицу с подрумяненной корочкой. <br />Ещё виолончель походила на нашу соседку тётю Симу. У той была маленькая болезненная голова, тифозная причёска, длинная худая шея, короткие ноги-спички, она всё время была беременна и ходила в засаленном оранжевом халате. Тётя Сима числилась поварихой плавсостава на краболове "Алма-Ата", но в путину её не брали, потому что она всё время была беременна, но ничего не рожала. <br /><br />Ростропович сел на стул, пристроил между ног "тётю Симу", положил на её грудь смычёк и кивнул брюнетке. Дама аккуратно возложила толстый панбархатный зад на круглое сидение перед роялем, облизывая пальцы, раскрыла ноты, занесла руки над клавишами, застыла в ожидании.<br />Они вступили печально, величественно и стали медленно удаляться. Мелодия плавно отодвигала изображение, как будто я смотрел в окно тамбура из последнего вагона отходившего поезда. Сбоку выползали и уносились вдаль кулисы пузатые ложи, пустые ряды кресел, вытянутые лица, хрустальные подвесы. <br /><br /><font color="purple"><i>Туда же устремились спины полковников, мощные загривки и причёски жён, полевая кухня и санитарный обоз...Всё сливалось и неслось в одну точку. <br />Угасал и звук, превращаясь в отдалённую перекличку деревенского смешанного стада. Предметное исчезало, - я оказывался в вывернутом пространстве, наполненном беззвучно плывущим цветом... <br /><br />- На сегодняшний день мы не знаем пг/иг/оду столь г/едкого явления в офтальмологии, - профессор Похис бессилен перед причудами моего организма, - не знаем, любезная. Главное - звук, отчего уходит звук? Какая связь? Истоки могут лежать в области психологии или в гог/мональной возг/астной пег/естг/ойке. На сей счёт пока только статистика. Но никто пока от этого не скончался. Статистика показывает, - это явление вг/еменного порядка. Вг/е-мен-но-го. Не волнуйтесь, мамаша, пг/ойдёт. Вы, молодой человек, баг/ышней не обзавелись? <br />Мама возмущённо вскидывалась, а я мысленно рисовал Жанку. <br />- Напг/асно, напг/асно, любезная, - может быть именно здесь пг/ичина и кг/оется. Больше движения, спог/т, свежий воздух и... пог/а, пог/а уже, юноша. <br />Мег/ы пг/остые: витамины, г/ежим, водные пг/оцедуры, девушки. При повтог/ении, г/езко меняйте напг/авление взгляда. Не волнуйтесь, любезная, ваш наследник вполне, вполне... </font></i><br /><br />Я резко посмотрел на тёКлу и увидел, что она уже старая. Под глазами морщинистые мешки, полосатая, дряблая шея, впалые щёки. Всё время ворчит, вредничает и ссорится по пустякам с мамой. Завтра мне тащиться к ней на Орлянку, - по воскресениям она подтягивает мой английский. Мы будем пить чай с засахаренной клубникой и повторять неправильные глаголы под глухие стоны из спальни её парализованной матери. А в понедельник я буду козырять знаниями перед Жанкой Лисицыной, самой красивой девчонкой в классе, в нашем 10-м "Г". Мы сидим с ней за одной партой, я чувствую прикосновение её жаркого бедра, меня ведёт от возбуждения, но она на полголовы выше меня, и с этим ничего не поделаешь, даже если по полдня висеть на турнике. <br />ТёКла тоже поползла вдаль, я посмотрел на сцену. Картинка восстановилась. <br />Ростропович с брюнеткой исполняли что-то быстрое, электрическое. Маэстро крепко терзал виолончель, орошая потом и выдавливая из "тёти Симы" звуки пароходного причала.<br /><br /><font color="purple"><i>Передовые отряды Будённого сбрасывали в Чёрное море остатки врангелевских войск и трубили долгожданный отбой. <br /></font></i><br />Они бурно закончили, вспрыгнув на стульях в последнем такте, встали, протянули друг другу руки и раскланялись на аплодисменты. Аплодисменты были продолжительные, но жидкие и нестройные. <br />- Антракт, - прогудела брюнетка в бордовом. Публика потянулась в фойе, к буфету. <br />- Толик, займи очередь, - усталым голосом попросила мама, - я сегодня без обеда. <br />- Вы наивно думаете, Анечка, что вашу жертвенность оценят, - потянулась за нами тёКла, - Выберут их, выберут, без вашего наивного вмешательства. <br />- Клава, давайте больше не обсуждать это, - остановилась мама, - я иначе воспринимаю происходящее. И мы здесь не за этим. <br />- Взять бы пива, - подумал я и соврал, - ситро кончается. <br />- Возьми чай и бутерброды, - сказала мама, - Вам с чем, Клава? <br />- Ах, всё равно, - отмахнулась тёКла, - Толик, что ты думаешь о манере Ростроповича? <br />- Мне его жалко, - подумал я и соврал, - чай тоже кончается. Может, пиво? <br />- Господи, - воскликнула тёКла, - ничего не изменилось. <br /><br />Дали первый звонок на второе отделение. urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:1539 2007-09-13T07:43:56Z 2007-09-22T17:29:10Z "...он понял, пора остановиться". Я тоже прозрел, - конец повести близок. <br /> Вот тут и завершить бы. Исполнить финал легко, воздушно, пианиссимо. Преподнести напоследок что-нибудь мягкое, лирическое, пасторальное, вышитое на шёлке гладью, обёрнутое приглушённым светом и памперсами. Пейзаж отобразить под тёплой луной, повторяющейся в необъяснимых изгибах слабой равнинной речки. Или провести за руку туда, к истоку, где что-то журчит, летает, неслышно опадает, слабо мерцает, тает, тает, тает... Укачать, убаюкать, навеять тонкий сон. Сказать: "Простите и прощайте, переверните страницу и забудьте". Устать, упасть в траву, закрыть глаза, уснуть и увидеть себя, одиноко бредущего в тёплых песках Иудейской пустыни в поисках Бога. Чтобы отыскать и поведать ему на выдохе, - Тебя нет, Бог. Есть Я... <br /> Или отбросить всё, забыть, рассмеяться, разбежаться, рвануться к прибою, поплыть, нырнуть и утонуть в Средиземном море. Или отправить всё к чертям, и - в Париж. В Париж, на террасы Вилла Сера, в солнечную весну 38-го, под бушующую сирень, в тени которой так свободно плелось: "Ночное иерусалимское небо, истекающее жирными звёздами, в обнимку с влажной, серебристой землёй, отдающей сладострастный холод уличной проститутки". Изобразить в таком духе, чтобы ржавым набатом натянутых метафор вернуть к жизни отягощенного с вечера маэстро Генри Миллера. <a name="cutid1"></a><br /> Шезлонг стонал под ним и разъезжался. <br /> - Не так, - исходил он меланхолией, - всё не так. <br /> - Тогда научи, подскажи, опровергни, образумь! <br /> - Послушай меня, брось! Брось писанину эту к чёртовой матери. То, что ты называешь творчеством, на самом деле, работа по заполнению пустых мест. Но все места давно заполнены, вот в чём дело. Всё значительное исторгнуто, мысли излиты, идеи опошлены, теории опровергнуты, ценности растоптаны. <br /> Всё повторы, повторы, повторы... И пустые слова. Ты набиваешь пустыми словами глотку, а в результате, - зоб или кадык, тяжёлое дыхание и дурной запах изо рта. Случайное движение, бытовую привычку, инстинктивную реакцию, ты обносишь частоколом ничтожных прилагательных и блудишь вслепую в деревянном, разбивая лоб о тупые стволы, опрометчиво тобой же расставленные. Хочешь извлечь достоверное, - оживи, оголи действие, соскреби с него жёваные сопли определений. Взялся жечь глаголом, жги одним глаголом. Синонимы, антонимы, метафоры - в топку. Части речи, члены предложений, - туда же! И запомни, дружок, литературы, как таковой, больше нет. Она завяла в реализме, выдохлась на дадаистах, захлебнулась в сюре, подхватила сифилис от порнографии, засорилась, как прогнившая канализация, описательством, подражательством и плагиатом, выплеснулась через края золочёных унитазов и течёт по мостовым Плас Пегаль, вытоптанным её главными героями, - шлюхами и убийцами. Будущему человечеству остался лишь язык. О, - он вывалил свой, покрытый голубым налётом вчерашней пьянки, - вот он, голый язык, как понятие физиологическое и небогатый выбор. Или шершавый он, или гладкий; или слюнявый, или сухой; или холодный, или тёплый. А главное, - короткий он, или длинный. Генри отметил мысль пальцем и хохотнул самодовольно, - Хо-хо, неплохо, а? Неплохо. На этом пустячке можно состряпать небольшое эссе для "Фигаро". <br /> - Загляни-ка, дружок, по этому поводу в буфетную, может быть, там осталось что-нибудь от вчерашнего? <br /> - Пустые бутылки. Как же, оторвёшь тебя от воспоминаний с возлиянием. За уши не оттащишь! Разве что тоник со льдом? <br /> - Тогда на лёгкой ноге, - он привстал из шезлонга и дрожащим пальцем указал на угловой магазин мадам Леви, - перно, с утра только перно, анчоусы в лимоне и греческие оливки. И повежливей там с бывшей графиней, хамить она позволяет только мне. Мадам любит меня любовью старой собаки, выкормившей тигрёнка. <br /> Я обернулся мигом. Перно с полок исчезло, и анчоусы, и оливки, - закупил пару бутылок Киндзмараули, два плавленых сырка и полдюжины пива на вечер. Водки в этой дыре не водилось. <br /> - Водочки Московской нет? - спросил я на всякий случай. <br /> Престарелая графиня с бумажным лицом окатила меня презрением. <br /> - Боже, откуда это, - изумился набором Генри, - подарки дядюшки Джо или любезные подношения благодарных советских читателей? <br /> - Не обольщайся, в СССР твоё "так называемое, творчество" известно лишь небольшой группе товарищей из соответствующего ведомства, а широкой общественности ты подан как типичный представитель разложившейся литературы Запада. <br /> - Да, но все-таки известен. Я уверен, время внесёт коррективы в оценки. <br /> - Ох, не скоро. Потому что известен ты не из книг, а из хулительных статеек штатных борзописцев и постановлений Союза Советских Писателей. В совдепии за вещи, подобные "Тропикам", - на дыбу, на-ды-бу! Учти. А вино и пиво - от мадам Леви. Перно, круассаны и анчоусы с оливками кончились навсегда. Привыкай к поставкам из советской Грузии. <br /> - В предвоенной Франции, склонной к конформизму, если не хуже, утрачены вековые традиции, - Генри мрачно изучал лаконичные этикетки Мосторга, - впрочем, какая нам разница? Творческой личности следует постоянно орошать себя изнутри, чтобы душа не иссохла, не растрескалась, не окаменела. Выбор напитков при этом существенного значения не имеет... Пойдём в буфетную, становится жарко. <br /> Мы погрузились в скрипучую кожу кресел, вскрыли добытое, разлили в тонкий мейзельский фарфор и припали к животворящей струе сталинских виноделов. Дело в шляпе, сейчас возродившийся маэстро начнёт склонять к продолжению с профурсетками. Так и есть. <br /> - А не кутнуть ли нам, по старой памяти, в вонючих кварталах Монпарнаса? Где-нибудь на Плас Клиши. Возмутим прах и грешки прошлого, дружок. Весёлое кабаре "Веплер" на том же месте, поколение шлюшек благополучно обновилось. Воспользуемся, вознаградим себя, ввиду удачно сложившихся обстоятельств, пока не началась война. Бьюсь об заклад, - ты не против. <br /> - Время над тобой не властно, Генри. Ты всё густеешь. Впрочем, - я, за, только попозже, на фоне заката и иллюминации. Кстати, что за навязчивая идея с войной? Галлюцинируешь будущим Европы? Паникуешь? Сталин за такие настроения постреливает. <br /> - Меня не волнуют ни ваш Сталин, ни наш Рузвельт, ни Гитлер, ни Муссолини. Все, кто добрался до высшей власти, либо подонки, либо мерзавцы, либо убийцы в большей или меньшей степени. Все, без исключения, даже Рузвельт, этот худоногий поборник демократии. Война произойдёт не по их порочной воле, хотя приказ бомбить отдадут именно они. Мир взорвётся не от идеологических распрей этих безумцев, какими бы благоглупостями ни пичкали они собственные народы. Нацисты, коммунисты, чернорубашечники, самураи, демократы, - говно собачье. Мы, все вместе, - мы свалим планету в эту яму. Потому что мы только болтаем о любви и всепрощении, возводим храмы, воздаём Господу, а едим и пьём со стола ненависти и войны. Непрерывного состояния войны, которое сами иезуитски нарекли цивилизованными отношениями. Человечество до дна пропитано ядом ненависти к другой расе, вере, нации, полу. К другому классу, достатку, привилегиям. К евреям, китайцам, неграм, белым; к соседям, знакомым, родственникам. К собственной жене или мужу, к собственным детям и, в конце концов, к самому себе. Вся эта помойка рукотворной мерзости, которую люди хвастливо называют цивилизацией, возгорится сама собой, поверь, её не надо будет поливать керосином и подносить спичку. Война грядёт страшная, всемирная, всепроникающая. <br /> И, думаю, не последняя. Никто не откупится, пока не спасёт душу любовью, - он снова хохотнул ехидно в знак смены вектора, - потому и зову тебя в ночь под красные фонари Плас Клиши, чтобы воздать этому очищающему чувству. Чёрт с ним, что за деньги. В конце концов, человечество спасётся, если спасётся, дешёвым вином и недорогими шлюхами. Мир держится, как я вывел из горького опыта, на половом сношении, - он подмигнул мне двумя глазами, - вот де, начал за упокой, а кончил за здравие. <br /> - Боже, как всё запутанно и как всё просто. Трахайтесь и аз воздам?! Все эти ужасающие нагромождения ради десятка вялых фрикций? <br /> - Именно. Хотя, почему вялых? - он откинул на спинку кресла плотное ленивое тело и обратился вовнутрь, наращивал образ. Маэстро Готлиб Хеберт Мюллер. <br /> - Так мы едем? <br /> - А как же, для чего мы здесь? Только не на Плас Клиши, - осточертело. <br /> И мы поехали за продажной любовью, два безнадёжных грешника, в Москву, на Тверскую, бывшую Горького. В полном соответствии с теорией отсутствия времени и наличия изогнутости пространства. <br /> А над Парижем повисли безмолвные клинья пролетающей на юг фанеры. urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:1438 2007-09-06T10:52:03Z 2007-09-22T17:31:21Z Война шла странная. Громкая, но не страшная, телевизионная.<br />Он не бегал от воя сирен, не семенил в убежища, не прятался в подъездах, где бы они его ни накрывали. Накрывали чаще дома, потому что город вымер, лавки закрылись, а холодильник нагружался раз в неделю результатом неторопливого визита на шук. Главное в этой странной войне занимать руки и отвлекать мысли, решил он. Копаться в архивах, например, в назревавших когда-то сюжетах или незавершённых текстах. <br />- Если Насралла не прихлопнет, - выдвинул условие. Прочитал.<br />- Боже, - поразился, - и вот это написано всего три года назад? <br />Рука инстинктивно сработала, - «правка», «выделить всё» и зависла над приговором «удалить». Удалить, конечно же, удалить!<br />Но окончательно не решилась. Хвастливый опус улетел в «корзину» до лучших времён. <br />- До лучших времён? До каких? О чём ты? - Автор развернулся в кресле,проехал сонным взором по интерьеру. Ничего нового не обнаружил, - голые блёклые стены, забуревшая мебель ушедшего поколения, брошенная прежними жильцами; компьютер - будка цепного пса памяти; трисы – жабры тяжкого дыхания; не остывающий каменный пол. Склеп, потный склеп... Лучшие времена остались позади, в прохладном домике на Кармеле с диким леском вокруг. <br />А ныне, - пустынная, разогнанная войной Масада, жилище - склеп, жара, сирена… Как нарочно, - вот она сирена, тоску раскручивает…<br />- У-у-у-у-ой-ой-ой… У-у-у-у-ой-ой-ой… - да не пугай, не страшно, уже не страшно, - решил для себя, что при любом исходе, 65 лет за спиной и этого, для отчёта перед неминуемым, вполне достаточно. <br />Не стоит планировать на одинокую старость, не надо бегать и кланяться проклятому Насралле. Уже привык и никуда не двинусь, хотя, убежище в подземке «Кармелит», буквально, через дорогу. Но, извините, в домашних мятых шортах, в дырявых шлёпанцах, с подвисшим брюхом под застиранной футболкой… Не солидно, - возраст не тот.<br />И потом… там могут быть девушки, - девушки Автора ещё волнуют. <br />В смысле, смущают. <a name="cutid1"></a><br />Прощальный вой второй ливанской войны захлебнулся. «Катюши» легли где-то далеко, за холмами Нагарии. Нагарии… Он вспомнил, - «От имени всех посетителей бомбоубежища N5 г.Нагарии…» Стоп, стоп… Зашёл на ленту сайта, отыскал…<br />«От имени всех посетителей бомбоубежища N5 г.Нагарии выносим благодарность автору за увековечивание наших переживаний в своём бессмертном произведении…» И приглашение посетить…<br />Вот тебе, вольный художник, «за увековечивание», - тиснул бойкий рассказик на литературном сайте о страстях в заброшенном миклате, - держи ответ перед лицом широкой общественности. Впрочем, надуманного в том рассказе немного, просто свёл в силу обстоятельств трёх естественных для страны персонажей, наделил разнообразной судьбой, обрисовал, как мог, характеры и, что называется, попал в яблочко. Раз попал, - держи ответ. <br />- А что, в самом деле, - неуверенно пообещал себе Автор, - кончится заваруха, пробегусь, пожалуй, маршрутами войны, растрясу жирок. Живое общение с массами, укрепление духа нации, просветительство. Соцреализм на марше, - с кем вы, работники культуры? Ха-ха-ха…<br />Пообещал, отложил и забыл, - проклятый быт затянул и торопливое сочинительство по свежим следам. <br />Заваруха кончилась, с безопасного юга потянулись родственники, друзья, соседи. Оживилась реляциями и упрёками лента сайта, - жертвы обстоятельств и пролетарии пера соединились, сотрясая основы. <br />- Так им, так им, зажравшимся предводителям, - исходил Автор, <br />подсыпая соли и перцу. К творчеству это никакого отношения не имело, - запоздалое сведение счётов с пустыми ожиданиями покоя, комфорта и самореализации на средиземноморских берегах. А где НАША военная мощь? А куда смотрели? И скоропалительные призывы, - Ату их всех! Ату! В отставку! <br />Но прожитое там и здесь нашёптывало, - В отставку? Ну, уйдут эти, проскользнут другие, - и, уж точно, не лучше этих. Пляска на костях.<br /> <br />Нагария возникла вновь недели через две после позорного замирения. Оживилась змеевидная Масада, мелкие кафушки выставили в тень на тротуары столы и зонтики, загудели клаксоны автомобильных пробок, заорали мегафоны развозчиков овощей и фруктов, в душных ночах вызывающе застрекотала ружейная пальба арабских свадеб. Отлегло и как-то сами собой всплыли те поспешные обещания. Заглянул на всякий случай в Сеть, - Нагария, Нагария… Столица Западной Галилеи… Византийский храм, солевой бассейн Сурсук, Римская дорога, Кнаанский храм богини моря, жемчужина северного туризма. <br />- Поеду, - решил Автор, - пролечу дорогами Израиля, впечатлюсь пограничными ранами и ожогами войны, глядишь, созреет сюжет для небольшого… Стоп. Только не торопись примазываться к великим.<br />…И было утро. Уже в семь ближневосточное солнце испепеляло усилия воли к любому намерению двигаться. Автор долго, раскинув руки-ноги, валялся во влажных простынях, на потолке выискивая обоснование причин для переноса визита. Срочных дел не нашлось, встреч не намечалось. Здоровье? – тьфу-тьфу-тьфу – «не могу» – не проходило. Оставалось - «не хочу». Позор тебе, старый, по-зор…<br />- Не-хо-чу, - на три такта разложил он подъём, попал в шлёпанцы и поплёлся в ванну. Холодный душ, - ах-ох-ух-мама-мама-ма-аа-ма!!! - ненадолго примирил желаемое с действительным. Соблазн, - кофе по-быстрому, а там видно будет, - с трудом подавил. Холодильник выдал бутылку минералки, пару притомившихся огурцов, яблоко и четыре бройлерных ноги, ещё съедобных, - и на том спасибо. <br />Майка, шорты, кроссовки, сумка через плечо, - готов? Что там в зеркале? В зеркале – запутавшийся в сединах, приземистый, полноватый тип. Готов. <br />Нервная возня у входной двери с неподдающимся замком, крыльцо, - брысь, брысь, попрошайки хвостатые! Кормёжка откладывается на вечер. Вперёд, - путь назад отрезан! Ждите меня в Нагарии… <br />Оживший послевоенный автовокзал плавился, - на солнце 40! Автобус в заданном направлении, - закон подлости, - только что отправлен. Следующий? Следующий через час. Не ждите меня в Нагарии, - здоровье дороже. Хороший предлог, чтобы улизнуть, почти безупречный. Но…<br />Тут же, как из-под земли, - два мятых, пыльных, давно не бритых и явно проголодавшихся солдата с винтовками наперевес и вопросом, - Тебе на Север? <br />- Мне в Нагарию, - ему бы обратно домой, и тотчас под душ.<br />- Есть одно место в ширутке, - смотрят с мольбой, дышат, как загнанные, - поехали? У одного на коротко стриженой голове над правым ухом – пятно сединой выбеленное, будто он только этим виском испугался. А что, судя по возрасту, вполне могло быть…<br />- Поехали, - сжалился Автор, - значит судьба, ждите меня в Нагарии.<br />На противоположной стороне шоссе стеклянным лбом строго на север тупорылый оранжевый микроавтобус, расписанный ивритом, к поребрику жмётся, ждёт полной загрузки. Внутри ещё военные, такие же пыльные, голодные, но солиднее и постарше. Похоже, - милуимники. Там же две девицы в бежевой форме, при оружии, пилотки сквозь погон на плечи свесились, как уставом положено. <br />Пуговицы на груди еле сдерживают молодую плоть, рвущуюся наружу. Ноги задраны выше головы, ни тени смущения, стрекочут на иврите, веселятся. Пожилая пара на заднем сидении полулежит, в прохладе мазгана от жары отходит. Оба усталы, дряхлы и морщинисты, будто всю жизнь лица в авоськах носили. <br />Водила, понятное дело, - араб печёный, - не спешит, зад не оторвёт, - вам надо, ищите клиентов, поеду только с полной загрузкой. Пересчитал по головам и прогундосил себе под нос что-то нечленораздельное. <br />- Едем через Кирьят-Ата, - легко перевела невнятные обороты араба <br />светловолосая воительница, - с места берёт по двадцать шекелей. <br />Никто не возразил. Загрузились, оплатили тариф, тронулись, - стремительно рванули за спину Кирьят-пригороды Хайфы, оживающие после бомбёжек.<br />- Молодец, - похвалил себя Автор, - молодец, что дотерпел, решился. Провалялся бы полдня под вентилятором, потом по жаре попёрся на Арлозоров, за пивком, потом с пивком - к ящику и потянулось бы насильственное убиение времени на запутанных тропах Интернета. Результат? Бездарно потерян ещё один день, прибавлен вес, набухли мешки под глазами и ни мысли, ни строчки свежего. Старым, ветхим, протёртым до дыр багажом живёшь, сочинитель, а сквозь дыры, - повторы, повторы, повторы… Как эти выжженные пейзажи, проносящиеся мимо.<br />Горло пересохло. Он покопался в сумке, извлёк минералку, вскрыл, освежился. Заметил молчаливую истому в глазах солдатика и протянул бутылку ему. Получил усталый благодарный кивок, - Тода, адон, - и бутылка ушла по кругу. <br />Монотонная череда пейзажей слилась и пропала…<br /><br />…Автор не без труда продрал глаза и обнаружил себя в полном одиночестве прикорнувшим на заднем сидении пустующей ширутки. <br />- Ты всё проспал, соня, а почему стоим? Куда делись водила и попутчики, - живые свидетели последней ливанской войны? Надо бы побеседовать, расшевелить молодёжь, набрать фактов. Выскочил наружу, прислушался, услышал, пошёл на голоса. <br />Притомлённая жарой рощица неподвижным прозрачным шатром накрыла придорожную поляну, и манило прохладой зелёное блюдце недалёкого озера, - эти аккуратные загородные местечки кем-то, когда-то выбранные для субботних пикников. Костровище, пеньки, скамеечка, колченогий стол, остатки пластиковой посуды и мешки под мусор не забыты. Компания оседлала весь этот уют, уже перекусила чем Б-г послал, отдыхала и мало походила на пассажиров рейса в сторону Севера. Ржавый иврит морщинистого старца чем-то напомнил Автору негромкие посиделки седобородых иудеев у хайфской синагоги после вечерней молитвы. Слушали его заворожено, съедая глазами. И глаза были на мокром месте. Только водилу-араба это не касалось. <br />- Вы так хорошо уснули, - опередила жена старца, - мы не решились...<br />- Пустяки. О чём он? - шепнул Автор, - переведите…<br />- …ём хамиши, проклятый день, - подхватила она, - каждый четверг на плац выгоняли… на плац, на отбор… места освобождали для вновь прибывших… стоишь, грудь колесом… э-э-э, как это? - пыжишься… я здоровый, здоровый… потому что больных и худых – в газовую камеру… в первую очередь…<br />В сорок третьем «купцы» приехали… тех, что покрепче в Кюстрин увезли… меня… его, в том числе… на артиллерийский завод… женщины снаряды упаковывали… малолетки упаковку подносили… по восемнадцать часов… кормили ничего, сносно… потом американцы или англичане завод разбомбили… перевезли в лагерь под Пульхов… тех, кого там… на опыты не отобрали, ещё дальше… в Шпутендорф на быках пахать… тоже терпимо… до сорок пятого дотянули… а потом всех в эшелон… в Равенсбрюк… в барак номер тринадцать… на мыло… не успели, не успели… второго мая вывели под пулемёты… но не успели… <br />- Это он о вас обоих? – уточнил Автор. <br />- Это он о себе. Я – дочь. <br />- Простите, ради Б-га… мне показалось…<br />- Ничего, ничего, я понимаю, - внешний вид. Да… Просто, ему там досталось, за линией фронта, - мне уже здесь… Мать похоронила, мужа в семьдесят третьем, на Синае погиб… потом сына, - на учениях танк перевернулся… Не вы один, - теперь нас с отцом за супругов принимают, - сравнялись. Вы… куда дальше направляетесь?<br />- В… Нагарию, - не сразу сообразил Автор.<br />- Ой, батюшки, - совершенно по-русски огорчилась женщина, - Нагарию-то вы проспали. Как-же так, не предупредили? Милуимники там вышли и срочник один с белым пятном на голове. Вы обратили внимание? Это Б-жья метка.<br />- А где мы? – обалдел Автор.<br />- Это Лиман, - она показала за озерцо. Крохотное поселение лениво взбегало по распадкам под выползающую на плечи Галилеи иссиня-свинцовую твёрдую тучу. Огромные бурые проплешины пожарищ следами гигантской Гадзиллы тянулись к усталым вершинам холмов.<br />- Бой, бой! – подгонял мрачный араб текущих по жаре пассажиров.<br />- Не расстраивайтесь, - успокоила старуха, - он девочек в Лимане высадит, и обратно. Не по просёлкам, - минут за десять до Нагарии домчит. Только, не проспите.<br />- А вы где выходите?<br />- И мы в Лимане, если… Если дом цел.<br />- С юга возвращаетесь?<br />- В Ашкелоне у невестки переждали. Что в Лимане ждёт, не знаем…<br />- Что там ждёт? – вернулся к себе Автор, - Что ждёт этих девочек, познавших войну, не успев познать жизнь. Особенно эту, белокурую, уже в обнимку с усталым, небритым, но обнадёженным солдатиком. Что ждёт этих стариков, - отца и дочь, - два поколения мужчин отдавших войнам? Что за плечами водителя – араба? Что ждёт тебя, престарелый сочинитель? А страну? А…<br />Вдруг дрогнула дорога, оглушительно лопнул над ними купол первой <br />созревшей грозы. Взвыли тормоза трусливой ширутки, поюлила она по первым пузырям на асфальте, - и стала. Молодёжь высыпала под ливень, веселилась, и орала, и отплясывала…<br />- Что ждёт? – тихо радовался он, - Падут дожди, напьются корни, вернутся люди, воспрянет жизнь, оживёт страна. <br />Неотделимая уже, не-от-де-ли-мая… <br /><br />09.2006 Хайфа. urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:1128 2007-07-22T15:00:48Z 2007-07-22T15:00:48Z Просыпаюсь в ночь на 20 июня. Хамсин над Хайфой.<br />Жара, духота, - не продохнуть. Правый бок плавится. От того и просыпаюсь. Колченогий вентилятор шепелявит, раздувает щёки, но обслуживает только себя. Ну, и кто там, справа? А кто ещё, конечно, Рыжая.<br /><br />- Здрасте вам, Рыжая! Что нового? Чем порадуешь?<br />- Пойдём, покажу, - в полутьме глаза раскосые зазывно светятся. Направляется на балкон. Включаю переноску, тащусь вслед.<br />- Поздравь, благодетель, - Рыжая вальяжно присаживается у коробки из-под телевизора. А там!<br />- Ну, ты даёшь, мамаша! – там пять червячков слепошарых, рыжим пушком припорошённых. Писк голодный на всю Масаду. - И куда мы этот пионерский отряд денем? Они же весь семейный бюджет прожрут.<br />- Подумаешь, проблемы! – бокастая героиня – мать располагается в гнезде, заботливо пристраивает каждого к молочку, - да таких красавцев и красоток свет не видывал! Расхватают в очередь. Погляди на Шурку, - каков!<br />Шурка, поскрёбыш от первого помёта, и впрямь красавец писаный. Длинноногий, поджарый, чистоплотный, весёлый. Янтарные глаза, белая грудь, огненно-рыжая спина, коричневые тайные масонские знаки вдоль холки и на боках, аккуратные перевязочки на хвосте. А ласковый! Присесть не успеешь, уже на коленях и песни поёт, - Эх, хорошо в стране еврейской жить. Эх, хорошо коту любимым быть… Я – за комп, он - тут же, на монитор, да ещё по «клаве» пробежится, свой след в бессмертных произведениях оставить норовит. За то и оставлен, соседским уговорам вопреки. Не отдал, как ни просили.<br /><br />А ведь, чего проще, - нагнись, подбери бездомного, накорми, дай приют, - и такой лаской, таким теплом тебе ответ прибудет. Только человеки неблагодарностью чёрной отплатить могут. Эти – никогда! <br />Хлопотно? Конечно, хлопотно. Но прижмётся к тебе этот комочек божьей твари, свернётся калачиком под твоей рукой, заурчит медовыми песнями, - устаканятся, враз, проблемы бюджетные, отлетят разборки семейные, успокоятся нервы политические. И забудешь ты президентов-насильников, премьеров-воришек, министров-полудурков. Сидишь себе и наглаживаешь.<br /><br />Звоните, ребята - девчата, отцы - матери, дедушки - бабушки, интересуйтесь, спрашивайте, записывайтесь. И, да прибудет через месяц в вашем доме веселье, мир и согласие. И, да составим мы с вами союз добрых сердец. Союз Рыжих.<br /><br />P.S. тел. 054-5561055 Анатолий, 054-7929558 Евгения urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:962 2007-07-12T18:02:40Z 2007-09-22T17:36:50Z Сидели как люди. Пятница - как водится. А уж спрыснуть халтурёнку мелкую - святое дело, ребята. Притом, не где-нибудь под забором с пьянью - рванью всякой или в ташниловке "Берёзка", тухлой рыбой воняющей, локтями по жирному мрамору ёрзая, а в мастерской родной, за рабочим своим столом, среди художественной своей продукции и братьев по труду и классу. <br /> Класс, правда, средний - не рабочий, не элита - зато компания привычная, - Лука, Лисицын, Колян, ну и я, будем знакомы - Веня. Не сказать, чтоб друзья закадычные или там до гроба, или куда, - это нет, у каждого свой манер, гонор и подход к действительности. Но взгляд на протекающую мимо жизнь, процессы внутри семей и снаружи - близкие, особенно после третей. Третья, я так запомнил в ходе праздников, особенно сближает, доводя точки зрения до точек соприкосновения. <br /> Спасибо, опять же, любезной маме-Наде, нормировщице нашей и председателю цехкома производственного комбината Худфонда. Это по старому, нормировщица, а нынче - старший экономист группы искусства, на поточный цикл поставленного. Очень, знаете ли, душевная женщина в смысле финансовых взаимоотношений и чисто человеческих из расчёта пятьдесят на пятьдесят. Это ж с её лёгкой подачи и в обход, понятно, договора, - эстетического улучшения жизни крупных железнодорожных тузов мы тут приватно заседали и обсуждали быт и нравы под "Андроповку", хлеб-пердун, колбаску соевую, лучок зелёный и шматок сальца вприглядку. Под две "Андроповки", сколько помню. <a name="cutid1"></a><br /> Две нам за глаза хватало, - я пью сдержанно, по причине, извините за подробность, выступающей невпопад кишки под научным названием геморрой. Лука пьёт много и часто, но дома или на даче, вне глаз трудового коллектива, доверившего ему кассу взаимопомощи. А две на четверых для него - лёгкая разминка с приятным собеседованием. Тем более, что Лисицын - то ли китаец, то ли кореец и имеет в организме слабые защитные функции к алкоголю, а Колян вообще не пьёт после трёх инфарктов от запоев в результате творческих успехов за рубежами нашей Родины и даже в такой стране как Израиль, что, между нами, странно, потому как Колян - хохол, а еврей именно я, но частично, по бабушке. И складом ума, утверждают. <br /> <br /> Позволили себе по первой, зажевали и приступили, как всегда, про искусство живописи. Тут Лука за метод социалистического реализма соловьём разливается, а Колян молчит, потому как у Луки Союз Советских Художников на горизонте маячит, а Колян давно в нём состоит, но на выставочные площадя не допускается и даже в каталоги не попадает по причине собственных принципов выстраданных, но вошедших в явное противоречие с общепринятыми, а возразить Луке не может от частичного онемения речи в результате неоднократного инфаркта миокарда, если я в этом что-то понимаю. <br /> <br /> Лука, он из молодых да рьяных, - я, говорит, - на чистой халтуре в рай проскачу. Серию, говорит, про БАМ зарядил. "Смена бредёт", как у нархуда Салахова. Толпа в серой брезентухе, бригадир с моим лицом впереди золотой костыль волокёт, знамёна пламенеют и паровоз сзади паром пузырится на фоне вечных гор, тоскующих по советским геологам. Полтора на два, злоба дня, верняк. Или, к примеру, через политический плакат, - Ильич чёрно-белый с бантиком алым, а ниже - "Партия - ум, честь и совесть на шее эпохи!", - и хохочет, заходится. Шутит так. Можно, - говорит, - под Пророкова композицию соорудить, содрать про НАТО. Пророков ныне в фаворе. А нет, так по линии профсоюза протолкнусь, свои там все, прикормленные. Мне, говорит, на кассе взаимопомощи останавливаться никак нельзя, потому как деньги там на верху, в ЦК профсоюза работников искусств совершенно другие крутятся. Заказы, поездки, премии - всё там. И-за-ку-соч-ка-на-бу-гор-ке. Шутит так, припеваючи. <br /> <br /> Я лучок жую, не возражаю, на сивый ус мотаю, выводы делаю, потому как до высокого мастерства мне, как до... - лучше не ворошить. <br /> <br /> Оформители мы с Лисицыным, передвижники идеологического фронта, халтуртрегеры по научному. Колян руками крутит, глазами водит, протест выражает, но слов нет, одни вопли сиплые. А Лисицын, (вообще-то Ли-Си-Цын), заторчал от первой, и вопрос в сторону уводит, шепелявит, азиатчина, - Пресетатель Мао кофорит, - Шенщину ишкать ната. Фся сила ф шеншине, - китаец, что возьмёшь. Или кореец? <br /> <br /> Тут вторая подоспела, Лука, как всегда, за банкующего. Заглотили, занюхали, заторчали, а я возьми и поддень Луку под ребро. БАМ, - говорю, - верняк, это ежу понятно, только с колоритом у тебя, Лука, напряги, не читается, извини, колорит. И композиция задавленная, и цвет как у нархудов, братьев Ткачёвых, заслуженных деятелей, - то есть нету цвету, грязь масляная, намёки. Смотрю, Колян определения мои одобряет, расцвёл, в Луку пальцем тычет и улыбается мне синими глазами, потому как ничем другим после миокардов своих улыбаться не может. А Лисицын вослед второй вообще никакой, не в ту сторону прёт, - Та, Лука, хоть ты мне трух, но исцина ф фине, а фодка фсё тороше... <br /> <br /> - Только не надо ля-ля, - реагирует Лука, - водка как раз дешевле, тут линия партии во главе с ЦК и товарищем Андроповым навстречу народу повернула, а по поводу колорита, рисунка и цвета, Веня, я тебе отвечу. Слушай сюда внимательно. Метод социалистического реализма ложит на лопатки любые происки формалистов и прочих диссидентов от живописи. Это у них там хвостом осла, а наша задача - человек труда и стратегическая победа коммунизма. Ты понял меня? А изобразительный ряд - дело пятое. Академики пусть головы ломают. Нас как учили? Больше грязи - больше связи. Политический подтекст выразил, всё, полный порядок. Вот Колян, чего он своими поисками цвета достиг? <br /> <br /> Чего отклонением от курса добился? Пока индустриальные пейзажи шлёпал, на тебе - Союз художников, выставки, творческие дачи, с бабами удачи, встречи с представителями, уважение, почёт, денежки, выпивка. И-за-ку-соч-ка-на-бу-гор-ке. А сейчас кто, что? В каталоги даже не попадает! Весь вон в инфаркте, водку пить не может, из Союза вот-вот выпрут, мастерской лишили и с семьёй полный разлад. Так, Колян? <br /> - Н-н-не та-а-ак, - мычит Колян... <br /> - Так, Колян, так. Не надо ля-ля. Кому принадлежит искусство помнишь? Делай вывод. Ты понял меня в дополнительном смысле? От тебя-меня что требуется? Место в тесных рядах членсоюзхудов занять, с правильного пути не свернуть и деньги семье обеспечить, а потом, ради бога, поиски в красках, эксперименты над формой где-нибудь подальше от глаз, на даче, среди близких и сочувствующих. Еврейские штучки преодолевать в себе надо. Малевич - Халевич, Шагал - Магал. Ведь ты хохол, Колян, не какой-нибудь там Эль Лисицкий или Татлин-Матлин. Будь проще, не фантазируй, не отрывайся от масс. Постановления пленума читал? Понимаешь чего народ и партия от нас требуют? А мы все в едином порыве... Хуля нам потому что? Секи масть, Колян, держи хвост трубой, глаз не выше горизонта, а нос по ветру. И давайте-ка, друзья, выпьем по предпоследней. Последнюю на нашем смертном одре выпьют. И-за-ку-соч-ка-на-бу-гор-ке. Шутит так. <br /> Дошутился, остряк. <br /> <br /> Завтра. Просыпаюсь утром - солнышко сияет, дождик накрапывает. Солнышко в окошке, дождь по голове. Жена моя, Евгения, водичкой, стерва, опрыскивает и изгаляется. Вставай, - вопит, - изверг, допрыгался, допился. С работы вон звонят. Чего опять набедокурил, пьянь несчастная? Ну и по фене меня при ребёнке, хотя знает, как я этому препятствую и доктора Спока от корки до корки прослюнявила. Какая работа, - недоумеваю, - суббота же, законный отдых трудящимся, тем более, после обмыва с товарищами. Шлёпаю в исподнем к телефону. А денежки тебе, дорогая стервь, дополнительно к зарплате получать ндравится? - огрызаюсь мысленно, мало соображая ситуацию. А с того конца мама-Надя неожиданно нежно и как-то слезливо: Венечка, дорогой, быстренько в цех. Ой, мамочки, - мокротой захлюпала и отрубилась. Жена Евгения со света сживает, невбитым гвоздём попрекает, дочь-троечница, - не ей достаётся, не её трогают, - втихомолку лыбится, битвой полов довольная, - а я в штанину попасть не могу, хотя пил вчера сдержанно, и, понятно, мучаюсь. Не пожар ли, прости Господи? Или жмур какой, заслуженный? Снова хлопоты погребальные? <br /> <br /> Не пожар и вовсе не заслуженный, но не легче. Ох, не легче, ребята. <br /> Мама-Надя, сколопендра наша профсоюзная, характером слабым из стройных рядов не выпадает, нет, потому как с каким контингентом дело имеет? Деляги, рвачи или шваль алкогольная и моральный облик ниже колена болтается. Халтурка мелкая только и сближает, взаимный интерес опять же из расчёта пятьдесят на пятьдесят. Словом, женщина по жизни суровая. А тут расползлась в кресле тестом расквашенным под переходящим бархатным знаменем, нос бульбой и с тем знаменем цвета одного, слезами да соплями сочится. Ой, Венечка, ой, - по всем признакам чую, - жмур, раз пожар не состоялся. Лисицын тут же трётся, вечной азиатской скорбью в морщинах трясёт. Бутылка початая на столе зазывно светится, стаканы готовы. <br /> <br /> - Кого, - спрашиваю, - лёд тронул? - краем знамени маму-Надю обмахивая, - кого на ту сторону реки провожаем? <br /> <br /> Зря я так. Зря. Что выясняется меж соплей и причитаний? Жуть выясняется. Коля Кондратюк, Колян наш, с которым вчера буквально вот тут... Суицид совершил, в пролёт лестницы сиганул. Пришёл домой после заседания совместного с "Андроповкой", выгулял фокса своего Прошку, вышел покурить на лестничную площадку, докурил и головой вниз с шестого этажа. В лепёшку. Рассчитался с жизнью по полной, записки не оставил. Вот так вот. А я с шуточками. Похмелье, понятное дело, из организма вон, один простой вопрос - Какие поручения будут, мама-Надя? <br /> - Езжайте, - плачет, - в правление Союза, в похоронную комиссию, там решат. Я на телефоне, народ собираю. Суббота же, поди, собери. Ой, мамочки... <br /> <br /> Дробалызнули мы с Лисицыным по полстакана горькой, трудовой ладонью занюхали и вперёд. Трясёмся в троллейбусе от трагических новостей тёмные, молчим оба, дышим жабрами, как рыбы воды лишённые, души рвём, еврей-полукровка да полукореец китайский. <br /> <br /> Не иначе, - терзаюсь, - посиделка наша вчерашняя каплю последнюю капнула, жилу надорвала. Лука, сука, всё в кучу сгрёб да на сердце хилое навесил, к последней черте подвёл. Сейчас, точно, в комиссии заседает, деньги из кассы взаимопомощи отписывает на погребение и поминки. Ещё и речь над могилой развернёт от молодёжной секции Союза. <br /> <br /> Да пошёл он, козёл! <br /> <br /> Не прав ты, Колян, ой как не прав! Ну были проблемы, а у кого их нет? Я, к примеру, кишкой последней мучаюсь. Не инфаркт, понятно, но тоже хорошего мало, потому как тяжёлого не поднимаю, острого нельзя и в унитазе проблемы. А мне пятидесяти нет, Колян, пя-ти-де-ся-ти, только через два года. Ёкэлэмэнэ! А жене моей Евгении наоборот тридцать три, и что она со мной видела? На свадьбе из-за стола не поднималась, на восьмом месяце играли. Родила и всё, и кончилась личная половая жизнь с любовью. И как отрезало, одни попрёки, - гвоздя не забил, всех денег не заработал! А на кооперативную, однокомнатную, с тёщиным углом, кто до сих пор горбатится? А на шести постылых сотках кто лопатой с весны до зимы шурует? А "Москвичонка" сто первого, дохлого, кто пятнадцать лет в чувство приводит? А... Выпиваю? Да, выпиваю. Тебя ведь, Евгения, с шестнадцати до двадцати трех от ящика за уши не оттащишь, по душам не поговоришь, за грудь не подержишь. "Богатые тоже хочут". Вот и восполняю духовное с товарищами вокруг мрамора жирного в ташниловке "Берёзка". Той же "Андроповкой" пополам с "Жигулёвским". Про интим или секс какой и поминать нечего, - раз в год по обещанию в честь зарплаты тринадцатой или удачной покупки валенок. Поневоле тянешься к соседке по даче, женщине доброй, но вислогрудой и нетребовательной к нижнему белью, да и к верхней одежде не особо. Вот так вот, Колян, у каждого своя причина в пролёт лестничный сигануть. Но держимся, разряжаем обстановку по мере сил "Андроповкой" пополам с "Жигулёвским". Да и пролёты эти только в домах престижных, в наших-то хрущёбах тесновато, не втиснешься, не попрыгаешь... <br /> <br /> Прибыли молчком, в думах чёрных. Вот он и Лука, как живой, руками водит, распоряжается, - этим - могилу копать, на профессионалов денег жалко, этим - за венками от профсоюза и дирекции, этим - за цветами, а нам с Лисицыным - в морг за трупом, больше, конечно, некому. Мне с нездоровой кишкой не выше трёх кило поднимать можно, а китайца и так ветром клонит - не доел в детстве в ходе культурной революции. Ищу выход, смотрю, в толпе скорбящих Виктор Валентинович, приятель мой из верных, большой головой, окладистой бородой и крупной фигурой выделяется. Я к нему, так, мол, и так, - Протяни, - говорю, - руку помощи пожалуйста. - Ну пожалуйста, - у него отказа в таких делах не бывает. Вспрыгнули в ЗИЛок на ковровую дорожку, под гроб расстеленную, расположились вдоль ящика, красным бархатом обтянутого, и в морг городской больницы, за Коляном, за телом его искалеченным. А в морге на пороге два амбала, - Помыть? Подновить? Одеть? - Полтинник на двоих. Ну, Лука, гад, и здесь на трупе сэкономил, придётся из своих кровных, от жены Евгении заначенных, расплачиваться. - Одевайте, - говорю. - Ждите, - говорят. Сели на солнышке, курим, ждём. Городская больница вокруг садом тенистым раскинулась. Ветерок зеленью побрякивает, птички тревожатся, пары онкологические в халатах лиловых по аллеям прогуливаются, надеются. Виктор Валентинович баском гудит, - Живи себе, терпи, радуйся, не клади воли своей поперёк Господней. Придёт время, все там будем, все ответим за дела наши скорбные. Прёт и прёт из-под Заветов, - заслушаешься. Но вот двери обе створки откинули и процессия странная выкатывает. Восемь юношей очкастых в бывших белых халатах на полусогнутых ящик горбылёвый, занозливый к машине прут. До машины-то кое как допёрли, а вскинуть в кузов - никак. Тяжеловата ноша, видать, по горбылю сок расползается и вонь, не приведи Господи. - Помогите, мужики, - взмолились, - сил нет! Оно и видно, жилы надулись, штаны присели и очки вспотели. Я-то чем помогу и Лисицын? Но тут Виктор Валентинович, его два раза просить не надо, подскочил и одной левой, - хоп! Забросили ящик, отправили и по травке поползли с куревом, отдыхают. Кого грузите, ребята? - интересуюсь, - на ком пупы рвёте? - Невостребованные, - который постарше отвечает, - предмет изучения в анатомическом театре. - А почему гробик неподъёмный? - А их тут шестеро. <br /> <br /> - Вот и прикиньте, молодёжь, - Виктор Валентинович подхватил и проповедует, - этих под забором нашли, по подвалам насобирали, пьянь-рвань, ни кола, ни двора, ни детей, ни близких, а Колян ваш у жены-администраторши как у Божьей Матери за пазухой, дом элитный, квартира пятикомнатная с прислугой, дача в Барышево, семья добропорядочная, фокс породистый. Какой вывод напрашивается? <br /> <br /> Какой вывод напрашивается мы не узнали, вам догадываться, потому как выкатили в тот момент два амбала гроб бархатный с телом Кондратюка Николая Николаевича. Тупейные работы представили, - Пойдёт? - Побежит. Постояли тихо, в районе мошонки руки сложив, укрыли, чтоб не запылился, на дорожку ковровую вознесли, и поплыл наш Колян в предпоследний путь. В Дом Художников, в выставочный зал, куда три года ходу ему не давали, где на заседаниях худсовета с грязью мешали, а на общем собрании клеймили позором и требовали исключить по полной. Где сегодня лежать ему в центре, цветами и венками заваленным, слушать Моцарта, Шопена и речи сладкие, от Луки-Иуды в том числе, про свои успехи, след в советском искусстве и за рубежом, и даже в такой стране как Израиль. Дряблый сорокот из обкома несколько тёплых трухлявых слов пробухтит от лица и по поручению. Жена-администраторша, пару раз Коляна в психушку сдававшая, в изголовье с платочком у рта скорбеть будет мужественно. И дети. Комиссия по наследию в отдельном кабинете укроется, слюной захлёбываясь. Потом поднимется всё это и попрёт через солнечный город, роняя цветы и воя медным оркестром, на центральную, почётную аллею Северного кладбища, где купили место и ему, изгою, рядом с признанными. Теперь уж точно - в последний путь. Кончится всё словоблудием на громком водочном банкете, в конце которого надравшиеся членсоюзхуды и Лука будут лобызаться пьяно и демонстрировать единство рядов или морды бить, что одно и то же. <br /> <br /> Глянули мы с Лисицыным и Виктором Валентиновичем на расклад - лишние мы тут, выхватили бутылку из поминальных, - заслужили - и в городской парк попёрли, благо, что через дорогу. Там оно уютнее, прохлада к вечеру, и живая жизнь мимо скамейки одухотворённо течёт в лёгких прозрачных платьицах. Пристроились в тенёчке, свинтил я пробку, обтёр горлышко, выдохнул, чтобы гладко пошла, не взахлеб, но где скамейка с водкой, там и менты с вопросом. Старшина и рядовой. Подходят из-за кустов и сразу нервничать начинают, - кто такие, почему здесь и по какому праву? Всё, - думаю, - приехали. Сейчас в медицинские застенки запрут и плакали премиальные за квартал, а может и вся тринадцатая зарплата. Никуда бы не делся, не первый раз и, по всему, не последний. Но стал тут в рост и во всю ширь свою Виктор Валентинович, приятель мой из верных, обнял за плечи старшину и рядового и сказал им заветное слово, - Ребя-я-ята! И не стало вдруг представителей власти, исчезли, слиняли, растворились в свежем воздухе парка. Только звук долетел - Аккуратней, пожалуйста. <br /> <br /> - Ну пожалуйста... <br /> <br /> А итогом в последнем троллейбусе под хмельком лёгким, Окуджаву в себя мурлыча, день минувший перебираю, легко печалюсь, трогательные взгляды кондукторши на себе ловлю. Ладно, - думаю, - сорок восемь не пятьдесят, неприятности на выходе - не инфаркт, не рак, поживём ещё. Жена Евгения все ж не ведьма и грудь вполне, и фигура сохранилась и нижнее бельё, - не чета соседке по даче. С головой у дочки проблемы зато по хозяйству помогает безотказно. Тёща - змея, конечно, но гость не частый и одной ногой уже... Прости Господи. На работе порядок, премии квартальные, зарплата тринадцатая, халтурки у тузов железнодорожных. Кому уголок дачи оформить, кому портрет жены с лилиями. На жизнь хватает. Расширение жилплощади подходит, двенадцатый год уж, - значит скоро. "Москвичонок" сто первый - распредвал заменить и поедет. Шесть соток с сарайчиком в Утянке. Клубника ремонтантная, крыжовник, овощ домашний. Дорога, правда, туда жидкая, но "Москвичонок", распредвал заменить, проедет. Ничего, Веня, ничего, всё путём. Всё путём... <br /> Открываю дверь тихонько, не скриплю, не шумлю, спят поди, родные. <br /> <br /> Нет, не все спят. Жена Евгения кулаками подбоченилась, растелешилась в ширину прихожей, шары в щель свела, брови к носу, губами дёргает, обвинительную речь готовит, - Ну, паразит!... <br /> <br /> А я ей ни слова, зубами скрипнул, протолкнулся в "тёщину комнату", пошуровал в инструментах, молоток выпростал да гвоздь восьмидесятку и в косяк дверной. Просила? - Получай! <br /> <br /> На-а! На-а! На-а! <br /> <br /> С трёх ударов точно по шляпку вогнал. urn:lj:livejournal.com:atom1:motia40:608 2007-07-01T18:15:16Z 2007-09-22T17:40:34Z <i><font color="purple">Вот и пришёл я в "Живой Журнал". Вообще-то я человек самодостаточный и не тусовочный. Но вот уговорили и сказали: "Вот тебе логин и паспорт. Пиши, выстраивай буковки, дави лист, пользуйся возможностями умного и доброго сайта для человеческого общения. Отдавай людям наработанные строчки - пусть порадуются им и насладятся мотовиловским словом..."<br /><br />А начну я рассказом о Дульсинее. Нет, это была не просто кошка, а больше.<br />И когда она ушла и не пробилась домой, было тяжко. Душа и сейчас не хочет смириться с её потерей...</i></font><br /><br /> <b> ДУЛЬСИНЕЯ.<br /><br />Вы бы видели, как она вошла! Степенный шаг, прямая спина... - напрашивалось сравнение, - ...прямая спина английской королевы. <br /> <br /> Ну, это перебор, пожалуй. Степенный, но лёгкий шаг, изящный изгиб спины принцессы Дианы, - так ближе к истине. <br />- Проходите, принцесса, осваивайтесь, - решил подыграть я. Хоть бы ухом повела. Огляделась с порога, повела носом, принюхалась, - что значит порода! - и начала с ванны. <br /> <br /> - Солнечный бойлер, - потащился я вслед, предъявляя достоинства и прикрывая недостатки, - душ с переключателем напора, шампуни на выбор. Туалет отдельно. <br /> - Ну, ты наглец! Ты мне ещё помойку покажи, куда пищевые отходы выбрасывать, - прочитал в её снисходительно - брезгливом взгляде. <br /> <br /> - Извините, девушка, - я попытался обратить всё в шутку, - но с гигиеной следует определиться с порога. Антисанитарии не допущу. <a name="cutid1"></a><br /> <br /> - Определимся, если останусь, - зелёные хитринки легли в уголках глаз грациозной плутовки, - что там дальше? Показывай, не стесняйся. <br /> - Прошу, - я понял, такую чистым санфаянсом не завлечёшь, такой что-нибудь поизящнее предъявить следует. Зеркала, например, в прихожей. <br /> <br /> - Вот уж чего терпеть не могу, - она нервно спину выгнула, - А это кухня, я правильно направляюсь? Давай там посмотрим, - и сразу на стул, за стол. <br /> <br /> - Да, характерец, - прикинул я на близкое будущее, - поступь королевская, а запросы, а ухватки? Мне вас не так представляли, девушка. <br /> <br /> Представляла, кстати, Надежда, приятельница старинная из Тель-Авива, <br /> -Мотя, хватит тебе одному куковать. От твоих рассказов тоской смертной несёт, рыдать хочется. Приезжай, познакомлю с девушкой. Я знаю, ты любишь весёлых, молоденьких. <br /> <br /> - Любил, грешен. Только я пылкий возраст Ипполита Матвеевича проскочил давно. И Коля Остен-Бакен из меня никакой, - староват, мелковат, плохо вижу. <br /> <br /> - Не придуривайся, приезжай, познакомлю. Дульсинеей зовут. Она одинокая, брошенная, - ты который год бобылём. Может сладите? <br /> <br /> От Надежды не отобьешься. Приехал, познакомился, понравилась, привёз. <br /> <br /> - Не сладим, - верну, - предупредил на всякий случай. <br /> <br /> Теперь сидит это молодое зеленоглазое чудо на кухне, ждёт угощений. Куда деваться, - распахнул холодильник. Она только сощурилась, носом повела и отвернулась, - не моё, мужчина, дело. Пригласил, - потчевай. Чем, - сама выберу. Одобряю, - старался. <br /> <br /> - Ах ты, дрянцо пушистое, - думаю, но сдерживаюсь. Привыкаю... <br /> <br /> Желание девушки - закон. Мечу перед ней колбаски - вырезки, десерт в ассортименте и себя не обижаю, пивком прихлёбываю. <br /> <br /> Аккуратно ест, с достоинством, - сам себе замечаю, - не торопится, не жадничает. Грудь белая, чистая, - не люблю рябых. <br /> <br /> - Мы на "ты", или пока на "вы"? - уточняю отношения. <br /> - Пока на "вы", пока не привыкну. Уж больно скорым было знакомство, - потягивается, - А какие у меня перспективы? Что ещё предъявить можешь на мою молодость и красоту? <br /> <br /> - Правильно вопрос ставишь, - отвечаю, - перспективы призрачные. Ты молода, хороша собой. У меня скрип в спине и пособие по старости. Но двери и окна открыты настежь. Не понравится, - на все четыре стороны, - удерживать не стану... <br /> <br /> - А здесь что за вонь? - поводит она носом в сторону мастерской и притормаживает на пороге. <br /> <br /> - Не стоит так небрежно о высоком, - остановил я её, - здесь живопись теплится. Глаза устали, но руки ещё помнят. Мне тебя верно представили, ты Дульсинея? - и по гладкой спинке рукой провёл, не удержался. <br /> <br /> - Ва-а-ай, телячьи неж-ж-жности, - пропела она тонко, - впр-р-рочем, разр-р-решаю, мне это нр-р-равится. Останусь, не останусь, - как вести себя будешь, - решила она. Зевнула от души, прошла на балкон, вспрыгнула на кресло, растянулась на подушке и закрылась пушистым своим хвостом. <br /> <br /> Милая моя, Дуська. <br /> Живёт третий год, никак не может смириться с рычащим принтером. <br /> А в остальном, - полная гармония. Спать ложусь, - она в ногах, просыпаюсь, - вокруг головы.</b>